Чтение онлайн

Совсем не таким я его представляла, и не только внешне. Я тут же качаю головой, чтобы прикрыть волосами лицо, но вижу, что уже поздно. Лео смотрит на меня так, как будто может видеть сквозь завесу волос.

— Откуда вы узнали, где я живу? — удивляюсь я.

— Вы шутите? Мы же работаем в Министерстве юстиции. Мне известно даже то, что вы ели на завтрак.

— Правда?

— Нет конечно.

Он улыбается, чем еще больше сбивает меня с толку. Мне казалось, что такие, как он, редко улыбаются. Я думала, что после всего услышанного он уже забыл, как это делается.

— Можно войти?

Не знаю, как следует вести себя в подобных ситуациях. Могу ли я вообще отказаться его впускать? Но не совершила ли я чего-то предосудительного? А может, за мной и Джозефом следили скрытые камеры? Или мне грозит опасность?

— Первое, что вы должны сделать, — это начать спокойно дышать. Я здесь для того, чтобы помочь, а не арестовывать вас, — говорит Лео.

Я поворачиваюсь боком, чтобы он не мог видеть обезображенной половины моего лица.

— Что-то не так? — спрашивает он.

— Нет. А почему вы спрашиваете?

— Потому что вы вывернули шею так, как я, когда заснул за письменным столом. Потом целую неделю не мог выпрямить шею, так она затекла.

Я собираюсь с духом и встречаюсь с ним взглядом. Ладно, пусть глазеет!

— Ох, — негромко произносит он, — такого я не ожидал.

У меня такое чувство, будто мне дали пощечину. Большинство вежливых людей никак не комментируют мои шрамы. Если бы Лео промолчал, я могла бы сделать вид, что он ничего не заметил.

— Глупо, но я представлял вас с карими глазами. А не с голубыми, — говорит он.

Я замираю с открытым ртом.

— Хотя мне очень нравятся голубые, — добавляет Лео. — Вам идет голубой.

— И это все, что вы можете сказать? — отвечаю я. — Честно?

Он пожимает плечами.

— Если вы полагали, что я с воплями убегу, потому что у вас на лице пара едва заметных серебристых шрамиков, как у киборга, — жаль, но мне придется вас разочаровать.

— Как у киборга?

— Послушайте, мы с вами едва знакомы, но, похоже, вы слишком зациклены на своей внешности. Она интересует меня гораздо меньше, чем то, что вы сообщили о Джозефе Вебере.

При упоминании Джозефа я трясу головой, чтобы в ней прояснилось.

— Я разговаривала с ним вчера. Он совершил столько ужасного…

Лео лезет в потертый портфель и достает оттуда папку.

— Знаю, поэтому я и решил, что пришло время нам познакомиться, — отвечает он.

— Но вы говорили, что я буду беседовать с одним из ваших историков…

Его шею заливает краска.

— Я был неподалеку, — говорит он.

— Вы приехали в Нью-Хэмпшир по своим делам?

— В Филадельфию, совсем рядом, — отвечает он.

До Филадельфии восемь часов на машине. Я отступаю назад, приглашая его войти.

— В таком случае, — говорю я, — вы, должно быть, проголодались.

Лео Штейн не может оторваться от бриошей. Первая партия вышла из печи невероятно воздушной. Я подаю их теплыми с вареньем и чаем.

— М-м-м… — восхищается он, блаженно прикрыв глаза. — Никогда ничего подобного не пробовал!

— В Вашингтоне нет булочных?

— Не знаю. Мой рацион состоит из дрянного кофе и бутербродов из автомата.

Предыдущие два часа я посвятила тому, что пересказывала Лео все, что открыл мне Джозеф. Между делом я формовала бриоши, придавая им традиционную форму, смазывала яйцом и выпекала. Мне проще разговаривать, когда руки заняты. С каждым словом, что слетало с губ, мне становилось легче. Лео что-то записывал в своем блокноте. Внимательно разглядывал вырезку, которую я незаметно спрятала в карман перед уходом от Джозефа, и снимок из вевельсбургской газеты, на котором он ест мамин торт.

А на мне он даже повторно взгляд не задерживал.

— Вы намерены пообщаться с ним лично? — интересуюсь я.

Лео поднимает на меня глаза.

— Пока нет. У вас установился контакт. Он вам доверяет.

— Он доверился мне, потому что хочет получить от меня прощение, — говорю я, — а не для того, чтобы я выдала его полиции.

— Прощение — из сфер нематериальных. А наказание — из области права, — заявляет Лео. — Одно не исключает другого.

— Значит, вы бы его простили?

— Я этого не говорил. Если хотите знать мое мнение, это не в моей власти и не в вашей. Прощение — слепое подражание Богу.

— Как и наказание, — вставляю я.

Он приподнимает бровь и улыбается.

— Разница в том, что Бог никогда не испытывает ненависти.

— Удивительно, что вы верите в Бога после встречи с таким количеством злых людей.

— Разве можно в него не верить, когда видел столько выживших? — изумляется Лео. Он вытирает рот салфеткой. — Значит, вы видели его татуировку, — уточняет он.

— Я видела отметину, где могла быть эта татуировка.

— Где? — Лео сгибает руку. — Покажите мне.

Я касаюсь левого бицепса в области подмышки. Через хлопчатобумажную ткань рубашки ощущаю тепло его кожи.

— Вот здесь. Похоже на ожог от сигареты.

— Там действительно наносили группу крови солдатам СС, — подтверждает Лео. — Что мы пока имеем по делу? Он утверждает, что в сорок первом году служил в Первой пехотной бригаде СС, а после сорок третьего работал в Освенциме.

Он открывает папку и кладет ее на стол между нами. Я вижу зернистую фотографию молодого мужчины в нацистской форме, с черепами на погонах кителя. Это мог быть Джозеф, но точно я сказать не могу. «ХАРТМАНН РАЙНЕР», — читаю я, пытаясь разглядеть снимок, пока Лео достает его из конверта. На нем угловатым почерком написан адрес, который я прочесть не могу, и стоят буквы «АВ» [32] — скорее всего, группа крови. Лео быстро закрывает папку — наверное, это секретная информация — и выкладывает фото рядом с газетным снимком.

— Возникает вопрос: тот ли это человек?

На первом фото Джозеф еще юноша, на втором — взрослый мужчина. Качество обоих снимков, мягко говоря, оставляет желать лучшего.

— Не знаю. Неужели это имеет значение? Я имею в виду, если сходится все остальное из его рассказов.

— Как сказать, — отвечает Лео. — В тысяча девятьсот восемьдесят первом году Верховный Суд постановил, что все, кто охранял нацистские концлагеря, принимали участие в происходящем там, — включая массовые казни, если мы говорим об Освенциме-2. В судебном решении упоминалось о суде, который несколько лет назад проходил в Германии, когда во время процесса один из подсудимых заявил, что если немецкие власти намерены осудить его, то им следует осудить всех, кто служил в лагере. Ведь он функционировал по цепочке: каждое звено выполняло свои обязанности — в противном случае машина уничтожения остановилась бы. Поэтому все в Освенциме — от охранника до бухгалтера — виновны в том, что там происходило, уже потому, что они знали, что творится за проволокой. Взгляните на это с такой стороны. Скажем, вы с приятелем решили убить меня прямо в моем кабинете. Пока ваш парень станет гоняться за мной с ножом, вы будете стоять и держать дверь, чтобы я не сбежал. Вас обоих посадят за убийство первой степени, ведь речь идет только о распределении обязанностей между сообщниками.