Чтение онлайн

Дух начала девяностых диктует свой контекст – знойно-пальмового сериала на телеэкранах, светящихся в квартирах сумрачно-мерзлых городов. Благородный Игнасио спасает бедную Изауру из лап похотливого Леонсио. Но признаем честно – для домохозяйки тут слишком мало страстей и слишком безлично злодейство. Сюжет о том, что любовь – это когда хорошим людям плохо, и о том, что делать, чтобы превратить “плохо” в “хорошо”, не для домохозяек, но для подростков. И вот перед нами готовый сценарий для аниме. Большеглазая смуглолицая скромная девушка, тяготящаяся атмосферой (с чего вдруг она стала тяготиться атмосферой, когда плоть от плоти своей семьи и общества с его пороками, но ведь с тех пор, как люди рассказывают друг другу истории, от сказок про Золушку и крошечку-Хаврошечку, этот мотив вечен). Герои – не менее большеглазые, большелобые, обладатели открытых лиц, загадочных улыбок, благородных манер, верных товарищей и четких знаний о том, что же делать. Врачи-инженеры, друзья-соперники, один серый, другой белый, кто более горячный, кто более рассудительный, но в целом два сапога пара, пара тоже архетипическая, будто из “Коллег” Аксенова, из ранних Стругацких, кинокартины “Путь к причалу” (и откуда бы взяться у шестидесятников теме друзей, которые должны взяться за руки, чтобы осознать себя пока еще малым, но лучшим и тем, что грядет скоро, если не из этой мечты о свободе и счастье, сочиненной другим шестидесятником в тюрьме). Конечно, непросто будет героине выбрать между двумя миленькими, да и сами они, состязаясь в благородстве, не раз, моргая своими большими глазами, заставят вздыхать юных зрительниц, – но все кончится решительно хорошо. А как оживут в аниме все эти золотистые и светло-розовые сны! Ветер будет шелестеть копною волос и играть складками платья, и песня лететь в отчаянно-синие небеса, белые фантастические замки на холмах напомнят о плодах труда прекрасных эльфов, радуга встанет в полнеба, девчонки, как ветер, будут качаться в седлах и петь “Гренаду”.

Однако возвращение Марьи Алексеевны на пьедестал новой русской добродетели – как эффективного менеджера и хранительницы традиционных ценностей – затрудняет радость от ее схода со сцены в пользу каких-то новых людей, жаждущих вдруг “свободы-равенства”, не говоря уж о Рахметовых с их акциями прямого действия. “Что делать?” отличается от “Дикой Розы” тем же, чем пропаганда несовершеннолетним отличается от сказки на ночь; холодным умом, пожалуй, поймут эту разницу те, кто привык созерцать сонную Бельгию сквозь чистое стекло столичного экспресса, для кого – безукоризненная вежливость дворецких и бесконечность библиотек в отцовских кабинетах. Не для живущих в хрущевской двушке, привычных к тусклому запаху на лестнице, урчащим котам во дворе над растерзанной тушкой минтая, четким пацанам со свинчатками, табачным штабам в школьных туалетах, санаторию “Полярные зори” в Алупке, неумелому портвейну на трубах за гаражами, чьи отцы сутулы и суетливы, а матери огромны и громкоголосы – не для них, но для их предков, для тех, кто 150 лет назад был таким же, как они, писал свой текст Чернышевский. Кто-то верит в переселение душ людей; но почему не представить себе переселение душ целых поколений – особенно в России, где за год меняется все, а за полтора столетия – ничего, и где подростки из провинции среди серых заборов, мелочных лавок, материнских затрещин и отцовских оплеух, продавленных диванов и пыльных ковров, шансонных застолий и пошлых приличий, отчаянно ищут путей выбраться, вырваться – по сугробам, по грязи, по земле, ломая ногти и кусая губы, в вечном подростковом стремлении к саморазрушительному торжеству, – и в перерывах между приступами жуткого отчаяния и головокружения от осознания огромности мира и бездонности человека вдруг чувствующие: “мне хочется, чтобы все люди стали радостны и счастливы” – и начинающие путь к освобождению, твердо постановив себе – “будем искать счастья, и найдем гуманность, и станем добры – это дело пойдет, – поживем, доживем”.

Те, кто плачет от жалости к себе и миру, длинные строчки предпочитает пестрым картинкам, гробит здоровье фастфудом и энергетиками, нелепые, прыщавые, некрасивые, знающие любовь по аниме и тайному порно – и потому робеющие перед тенью подлинного чувства – такие же, как их сверстники 150 лет назад. Современная семнадцатилетняя Вера из Нижнего Тагила поняла бы Верочку с Гороховой куда лучше, чем седеющий литературовед или аристократический циник… Но если им удается вырваться – им-то и выпадает роль тех отважных, что создают такие редкие для русской словесности истории о любви не просто честной и чистой, но о любви счастливой, которая невозможна без самоуважения и уважения к другим, без умения принимать решения, не жалуясь и не объясняя, а самое главное – без того, чтобы работать, развиваться, жить, жить по-человечески.

А поскольку таких подростков в России много – пусть сам роман Чернышевского для них лишь зыбкий призрак, лишь свет звезды из неизмеримой дали, – то и патологоанатомический театр советской школы, и разоблачительное трупоедство, и дешевая мишура бюджетной “Санта-Барбары”, и прочие метафоры неживых интерпретаций сползают с тела романа, как кожа с расколдованного дракона, а жажда братства и любви, и тем более крепкого братства, чем сильнее любовь, вдруг оказываются вечны. Все еще будет – и труд, и жатва, и придет любовь, золотая, прекрасная, как утренние облака – и не кончается строка.

НИКОЛАЙ ЛЕСКОВ (1831–1895)

Гловацкий кашлянул в своем кабинете.

Женин встала, подошла на цыпочках к его двери, послушала и через пять минут возвратилась и снова села на свое место.

В комнате было совершенно тихо.

Женин дошила нитку, вдернула другую и, взглянув на Вязмитинова, стала шить снова.

Вязмитинов долго сидел и молчал, не сводя глаз с Женин.

– В самом деле, я как-то ничего не замечал, – начал он, как бы разговаривая сам с собою. – Я видел только себя, и ни до кого остальных мне не было дела.

Женин спокойно шила.

– В жизни каждого человека хоть раз бывает такая пора, когда он бывает эгоистом, – продолжал Вязмитинов тем же тоном, несколько сконфуженно и робко.

– Не должно быть такой поры, – заметила Женин.

– Когда человек… когда человеку… одно существо начинает заменять весь мир, в его голове и сердце нет места для этого мира.

– Это очень дурно.

– Но это всегда так бывает.

– Может быть, и не всегда. Почему вы можете знать, что происходит в чужом сердце? Вы можете говорить только за себя.

Вязмитинов порывисто встал и хотел ходить по комнате. Женин остановила его среди залы, сказав:

– Сядьте, пожалуйста, Николай Степанович; папа очень чутко спит, его могут разбудить ваши шаги, а это ему вредно.

– Простите, бога ради, – сказал Вязмитинов и снова сел против хозяйки.

– Евгения Петровна! – начал он, помолчав.

– Что? – спросила, взглянув на него, Женин.

– Я давно хотел спросить…

– Спрашивайте.

– Вы мне будете отвечать искренно, откровенно?

– Franchement? [8] – спросила Женин с легкой улыбкой, которая мелькнула по ее лицу и тотчас же уступила место прежнему грустному выражению.

– Нет, вы не смейтесь. То, о чем я хочу спросить вас, для меня вовсе не смешно, Евгения Петровна. Здесь дело идет о счастье целой жизни.

Женни слегка смутилась и сказала:

– Еоворите.

А сама нагнулась к работе.

– Я хотел вам сказать… и я не вижу, зачем мне молчать далее… Вы сами видите, что… я вас люблю.

Женни покраснела как маков цвет, еще пристальнее потупила глаза в работу, и игла быстро мелькала в ее ручке.

– Я люблю вас, Евгения Петровна, – повторил Вязмитинов, – я хотел бы быть вашим другом и слугою на целую жизнь… Скажите же, скажите одно слово!

– Какое вы странное время выбрали! – могла только выговорить совершенно смущенная Женни.

– Разве не все равно время?

– Нет, не все равно; мой отец болен, может быть опасен, и вы в такую минуту вызываете меня на ответ о… личных чувствах. Я теперь должна заботиться об отце, а не… о чем другом.

– Но разве я не заботился бы с вами о вашем отце и о вас? Ваш отец давно знает меня, вы тоже знаете, что я люблю вас.

Гловацкая не отвечала.

– Евгения Петровна! – начал опять еще покорнее Вязмитинов. – Я ведь ничего не прошу: я только хотел бы услышать из ваших уст одно, одно слово, что вы не оттолкнете моего чувства.

– Я вас не отталкиваю, – прошептала Женин, и на ее шитье скатились две чистые слезки.

– Так вы любите меня? – счастливо спросил Вязмитинов.

– Как вам нужны слова! – прошептала Женин и, закрыв платком глаза, быстро ушла в свою комнату.

НИКОЛАЙ ЛЕСКОВ

Красавица Лариса была из числа этих обреченных на несносное страдание существ последней культуры. Выросши на глазах заботливой, но слабой и недальновидной матери, Лариса выслушала от брата и его друзей самые суровые осуждения старой “бабушкиной морали”, которой так или иначе держалось общество до проповедания учений, осмеявших эту старую мораль, и она охотно осудила эту мораль, но потом еще охотнее осудила и учения, склонявшие ее к первым осуждениям. Отбросив одно за другим, и то и другое, она осталась сама ни при чем, и так и жила, много читая, много слушая, но не симпатизируя ничему.