Чтение онлайн

Здесь Лара говорит, как опытный адвокат, по меньшей мере, а вовсе не как “слабая женщина”. И тем не менее она остается в романе именно “женщиной” в том традиционном смысле, который вкладывает в это понятие европейская литература… Однако вернемся… Только не к Стрельникову, а к вопросу: за что Юрий любит Лару? Кроме того, что она “ошеломляюще хороша”. Эта любовь описывается в категориях поэтической лексики – “тускнеющий луч”, “замирающий звук”, “жалующаяся тяга и печаль”.

Но вот вступает чрезвычайно современное для времени написания романа (и для времени его действия!) определение – “электричество”: “…эта щупленькая, худенькая девочка заряжена, как электричеством, до предела, всей мыслимою женственностью на свете. Если подойти к ней близко или дотронуться до нее пальцем, искра озарит комнату и либо убьет на месте, либо на всю жизнь наэлектризует магнетически…” И далее: “Все мое существо удивлялось и спрашивало: если так больно любить и поглощать электричество, как, вероятно, еще больнее быть женщиной, быть электричеством, внушать любовь”.

Человек первой половины XX века все еще воспринимает электричество как нечто магическое, фактически сверхъестественное. И потому “женственность”, которой “заряжена” Лара, не “женственность” из словарного толкования Ожегова, например; то есть не “мягкость, нежность, изящество”, а нечто страшноватое, опасное… Ну, и вот оно: Юрий любит Пару за то, что Лара внушила ему любовь к ней, и любовь эта – роковая, убийственная, по сути своей. И сама Лара знает, что ей свойственно внушать такую любовь: “– Я рано в детстве стала мечтать о чистоте. Он [Павел Антипов] был ее осуществлением… Я была его детским увлечением. Он обмирал, холодел при виде меня. Наверное, нехорошо, что я это говорю и знаю. Но было бы еще хуже, если бы я прикидывалась незнающей. Я была его детской пассией, той порабощающей страстью, которую скрывают, которую детская гордость не позволяет обнаружить и которая без слов написана на лице и видна каждому. Мы дружили”.

Можно, разумеется, задаться вопросами: каким образом возможно просто дружить с человеком, которому ты внушила “порабощающую страсть”? Или почему, “мечтая о чистоте”, Лара полагает, что найдет эту “чистоту” в союзе с человеком, порабощенным страстью к ней? На эти вопросы Пастернак отвечает нам, раскрывая некоторую “тайну” интимного, в своем роде, развития Лары. Речь идет о первом мужчине Лары, о московском жуире, присяжном поверенном Комаровском. Лара уверена в том, что Комаровский “погубил” ее. Что же он такое ей сделал? Разумеется, и ему она “внушила страсть”. Но в отличие от неопытных мальчиков – Паши Антипова (в будущем Стрельникова) и Юры Живаго – Комаровский не стал плакать и страдать, а просто-напросто наглядно продемонстрировал Ларе, кто она по натуре. Женщина развратная и чувственная; то самое – Иезавель, Вавилонская блудница; любовница, а не жена. Конечно, прошедшая через отдельные кабинеты дорогих ресторанов, через совокупления с опытным ловеласом Комаровским, Лара не поразила чистотой неопытного Пашу. Вот где кроется разгадка крушения их недолгого брака. Паше, мужу, тяжело, неловко с любовницей, с чужой любовницей. Поэтому Паша предпочел супружескому союзу с Ларой… бронепоезд (понятно, что фаллический символ). Именно в качестве “хозяина бронепоезда” он может (так полагает Лара) явиться к ней во всем блеске фаллического, нет, не скучного обыденного мужа, но отчаянного любовника… Что до Юрия Живаго, то Лара для него именно любовница, а жена у него есть. Любопытно, что все три женщины Живаго имеют свои, четко обрисованные социальные роли: Тоня – жена, Лара – любовница, несчастная Марина – сожительница… Фактически именно эти женщины – подобно ступенькам лестницы, ведущей вниз (естественно!), – обозначают падение, “опускание” героя Пастернака. От законной жены, женщины “своего круга”, к чувственной, “электризующей”, но достаточно сомнительной в нравственном отношении Ларе; и от Лары – к Марине, дочери дворника, служащей на телеграфе (тут возможно вспомнить, как опускается Николай Кавалеров, герой “Зависти” Юрия Олеши, – от желания покорить юную чистую Валю к отвратительной Анечке…). Но есть в русской (и всемирной) литературе одно исключительное выдающееся произведение, без которого не поймешь “до самого донышка” не только взаимоотношения персонажей романа Пастернака, но и какие угодно любовные отношения, когда-либо описанные в книгах. Я говорю о повести Льва Толстого “Крейцерова соната”, сотни раз осмеянной, тысячу раз оболганной и оклеветанной. После появления-явления этого текста уже нет никакой возможности “описывать любовь” без оглядки на этот текст. То есть, конечно, можно, но если после каждого прекрасного любовного объяснения – от Бальзака до Пастернака – вновь и вновь раскрывать “Крейцерову сонату”, беспощадная, нет, не правда, а Истина Толстого будет ударять, бить наотмашь —

“– Всякий знает, что такое любовь, – сказала дама, очевидно, желая прекратить с ним разговор.

– А я не знаю, – сказал господин. – Надо определить, что вы разумеете…

– Как? очень просто, – сказала дама, но задумалась. – Любовь? Любовь есть исключительное предпочтение одного или одной перед всеми остальными, – сказала она.

– Предпочтение на сколько времени? На месяц? На два дни, на полчаса? – проговорил седой господин и засмеялся.

– Но вы все говорите про плотскую любовь. Разве вы не допускаете любви, основанной на единстве идеалов, на духовном сродстве? – сказала дама.

– Духовное сродство! Единство идеалов! – повторил он, издавая свой звук. – Но в таком случае незачем спать вместе (простите за грубость). А то вследствие единства идеалов люди ложатся спать вместе”. Разумеется, Пастернак с Толстым никак не согласен – “Его выкармливала, выхаживала Лара своими заботами, своей лебедино-белой прелестью, влажно дышащим горловым шепотом своих вопросов и ответов. Их разговоры вполголоса, даже самые пустые, были полны значения, как Платоновы диалоги”. Это прелестно, но после “Крейцеровой сонаты” я не могу в это верить!

Я вижу, что Лара для Юрия Живаго тот самый – как определяет Толстой отношение мужчины к женщине – “сладкий кусок”. Обратимся снова к тексту Толстого, а затем к тексту Пастернака.

Итак, Толстой: “Она знает, что наш брат все врет о высоких чувствах – ему нужно только тело, и потому он простит все гадости, а уродливого, безвкусного, дурного тона костюма не простит. Кокетка знает это сознательно, но всякая невинная девушка знает это бессознательно, как знают это животные.

От этого эти джерси мерзкие, эти нашлепки на зады, эти голые плечи, руки, почти груди. Женщины, особенно прошедшие мужскую школу, очень хорошо знают, что разговоры о высоких предметах – разговорами, а что нужно мужчине тело и все то, что выставляет его в самом заманчивом свете.

Пастернак: “Он возвращался со всех этих должностей к ночи измученный и проголодавшийся и заставал Ларису Федоровну в разгаре домашних хлопот, за плитою или перед корытом. В этом прозаическом и будничном виде, растрепанная, с засученными рукавами и подоткнутым подолом, она почти пугала своей царственной, дух захватывающей притягательностью, более чем если бы он вдруг застал ее перед выездом на бал, ставшею выше и словно выросшею на высоких каблуках, в открытом платье с вырезом и широких шумных юбках”.

Ну, и при чем тут бал? А при том, что у каждого свой вкус – для персонажей Толстого женское тело выставлено “в самом заманчивом свете”, когда оно одето в джерси и проч., а для Юрия Живаго, когда Лара занимается домашним хозяйством; но не случайно эти занятия домашним хозяйством фактически приравнены к балу, то есть к той ситуации, когда женское тело классически соблазнительно. Я думаю (при всем моем уважении ко всем классикам всемирной литературы!), что Толстой в “Крейцеровой сонате” произнес беспощадные слова, после которых любой писатель должен призадуматься: а стоит ли “описывать любовь”? А может, стоит все-таки прекратить и заняться чем-то иным в литературе, внимательно вчитавшись в гениальные строки великого Льва:

Освобождают женщину на курсах и в палатах, а смотрят на нее как на предмет наслаждения. Научите ее, как она научена у нас, смотреть так на самую себя, и она всегда останется низшим существом. Или она будет с помощью мерзавцев-докторов предупреждать зарождение плода, то есть будет вполне проститутка, спустившаяся не на ступень животного, но на ступень вещи, или она будет то, что она есть в большей части случаев, – больной душевно, истеричной, несчастной, какие они и есть, без возможности духовного развития.

Гимназии и курсы не могут изменить этого. Изменить это может только перемена взгляда мужчин на женщин и женщин самих на себя. Переменится это только тогда, когда женщина будет считать высшим положением положение девственницы, а не так, как теперь, высшее состояние человека – стыдом, позором.

Таким образом, что же мы видим в некотором итоге? Множество раз обвиненный в ненависти к женщинам Толстой оказывается самым преданным их защитником; он отстаивает их право на высшую свободу – свободу девственности, то есть фактически на полную независимость, как телесную, так и духовную. В то время как Пастернак со своим – о женщине – “сводить с ума – геройство” мыслит женщину как этот самый “сладкий кусок”, некий живой и животный, антропоморфный механизм, предопределенный самой природой для мужского наслаждения. И в этом русский классик солидарен со всеми своими коллегами по перу во всем мире! И что же делать (классический русский вопрос)? Я думаю, надо перестать считать эту самую “любовь” чем-то наивысшим для человека и обратиться к пониманию свободы именно как девственной чистоты.

ФЕДОР АБРАМОВ (1920–1983)

Странно, он никогда не присматривался к ней как к женщине. А она… Ему вдруг вспомнились слова Варвары: “Она ведь какая? За стол села Фиской, а вышла Анфисой Петровной”. И то, что эта вечно озабоченная Анфиса Петровна, такая сдержанная и даже холодная, неожиданно приоткрылась ему Фиской, наполнило его волнующей радостью. И вся эта белая ночь, от которой он изнывал и томился, стала для него еще прекрасней и загадочней.