Чтение онлайн

Когда я направляюсь обратно к дому, сердце у меня как-то странно подрагивает. Такое необычное чувство, не могу и описать. Руки замерзли, я озябла и дрожу от холода, но не в том дело. У меня словно состав крови изменился. Что-то истекает из самых недр моего существа и разливается по всему телу.

Земная ось передвинулась. Пропасть закрылась. Этот конь — он, конечно, не Гарри. Но и я больше не та девочка, что когда-то скакала на нем. Олимпийские старты нам не светят, ну и что? Сейчас, в эту минуту, я именно такова, какой хочу быть.

Додумав эту мысль, я озадаченно останавливаюсь. Я кручу и смакую ее. Я проверяю ее на подлинность. Я тычу ее пальцем, и она тычет в ответ. Удовлетворение — так, кажется, это называется. Я так полна им, что даже не знаю, что с этим делать.

Ночь. Я стою у входа в конюшню. Дорожка подсвечена лишь лучами прожекторов с парковки за углом.

Я отпираю и откатываю наружную дверь. Я часто дышу, в груди у меня точно птица крыльями бьет. В голове царит легкость, но меня ведет несгибаемая решимость.

Двадцать лет я ждала этой минуты…

Я вхожу и чуть медлю, вдыхая воздух, напоенный запахом лошадей. Я хочу сразу идти к нему, просто чтобы поздороваться, но как бы моя решимость не утратила свою несгибаемость. И я проскальзываю в неширокий коридор, разделяющий крылья здания.

Я включаю в амуничнике свет, едва удерживаясь от кашля. Из сенника наверху сыплется пыль. Невесомые частицы лениво опускаются на седла.

У стены — штук двадцать полированных сундучков. Некоторые прикрыты стегаными попонами с вышитыми на них монограммами. Над ними — ряды стоек с седлами. Седла в основном английские, для выездки, прыжковые, универсальные. Даже дамские, на которых сидят боком. На полках — свежевыстиранные вальтрапы, сетки от мух и бинты для ног. На полу вдоль стены круглыми резиновыми колокольчиками выстроились «сапожки» для копыт. Щетки и скребки на крышках коробок. Подкладки под бинты выложены сушиться. Уздечки, недоуздки, краги и ковбойские кожаные наштанники на крючках.

Я медленно обхожу амуничник. Добравшись примерно до середины, я выбираю себе краги подходящего размера. Сняв с крючка, я прикладываю их к ногам. Не торопясь, надеваю. Застегиваю две молнии — икры облегает плотная кожа. Я прижимаю липучки и выпрямляюсь.

Мне приходится перевести дух, потому что сердце так и колотится. Потом я иду дальше.

Разглядывая седла, я перехожу от одного к другому, представляя себе линию его холки. Несколько шагов — и я замечаю выездковое седло от Пассье. Черное, с шестнадцатидюймовым сиденьем и ленчиком увеличенной ширины.

На всякий случай я наклоняюсь и рассматриваю его снизу. Потом обхватываю пальцами прохладную кожу луки. Она достаточно высока, то есть не намнет ему холку. Я беру стремя и спускаю его по путлищу. Этот звук, с которым продергивается ремень… Я сую стремя под мышку, при этом мои пальцы как раз касаются седла. Может, даже и стремена подтягивать не придется.

Над седлом на крючке висит уздечка. Я ощупываю трензель. Я предпочла бы потолще, но и этот вполне сойдет.

Сердце грохочет, отдаваясь в ушах. Тудум, тудум! Я цепляю уздечку на левое плечо и подхватываю седло на правую руку. Беру потник, вальтрап — и выхожу в коридор.

Я вешаю уздечку на дверь противоположного денника. Лошадь переминается, я вижу за решеткой серую голову…

Я делаю глубокий вдох и поворачиваюсь.

Я пересекаю коридор, как солдат на параде, тремя шагами на негнущихся ногах. Кладя руку на задвижку, я медлю, снедаемая сомнениями. Потом откатываю дверь.

Я стою на пороге, глядя, как пар от дыхания клубится в прохладном ночном воздухе. Седло тяжело упирается в бедро. Гарра выдвигается навстречу из темноты, и я спрашиваю себя, действительно ли я к этому готова. Двадцать лет! Двадцать лет…

Честно, не знаю.

— Ну? Ты готов? — спрашиваю я Гарру.

Он фыркает, и я вдруг начинаю смеяться, поняв, что никогда в жизни еще не была настолько готова.