Чтение онлайн

Свою кличку Дадли заработал тем, что очень любил вешать своих жертв, причем развлекаясь с ними по-особому, так мальчишки развлекаются с пойманными мухами: они привязывают их нитью к грузу и смотрят, как муха бьется, пытаясь улететь. Точно так же бьется заарканенная лошадь, но у нее шансов вырваться побольше мухи и точно так же бьются жертвы Дадли Вешателя, но там без шансов. Вот как это происходит: Дадли находит дерево покрепче, выбирает веревку потуже и перебрасывает ее через достаточно крепкую ветку. После подходит к своим пленникам и выбирает одного из связанных людей, пользуясь для этого детской считалкой. Он всегда знает заранее, на кого укажет его палец, и жертва тоже знает, как и все, у кого было детство. Своему избраннику или избраннице Дадли надевает на шею петлю и принимается душить. Ублюдок собственноручно натягивает веревку, поднимая человека над землей, смотрит, как пучатся его глаза, вылезает язык, дергаются руки и трепещут ноги, а затем, когда человек уже на грани смерти, опускает его и дает отдышаться, так продолжается, пока жертва не умрет.

С такой отличной компанией рядом с собой и большой серой массой обычных, ничем непримечательных бандитов, привыкших околачиваться возле авторитетов, Кавалерии было не продохнуть. Его присутствие требовалось то тут, то там, а револьвер почти не опускался в кобуру. Язык угрозы — вот единственный язык, который разбойники понимают. Есть еще язык лести, но Кавалерия им не владел. Его тень нависала над разбойниками, как тень коршуна нависает над полевыми мышами. Он только и знал, что без конца бить рукоятью револьвера то одного ублюдка то другого за то, что тот или иной посмел ослушаться его приказа или возразить, пинать ногой ленивых и тупых и угрожать, сделав страшное лицо, трусливым и слабым.

Дадли Вешателю поведение Кавалерии напомнило детство и то, как его отец, напившись, врывался в свинарник и начинал пинать свиней, а после входил в дом, вытаскивал его из-под стола или из-под кровати, где он, укрывшись, дрожал и слушал поросячьи визги, ставил на стул и заставлял петь те песни, которые пела его покойная жена, не оправившаяся однажды, после одних таких побоев. Если Дадли пел плохо, а пел он с мелодичностью грифа, то отец выбивал стул из-под его ног, вытаскивал ремень из тесемок штанов, охаживал его им, а после добавлял ему еще парочку тумаков своей тяжелой рукой. — Ты позволил мне выбить этим ремнем на два золотых больше, чем следовало, сын! Получай теперь сдачу и приучайся не упускать свое в жизни! — Дадли очень хорошо усваивал каждый такой урок и после заплатил за них отцу сполна той же монетой, которых за детство у него накопилось такое богатство, что ни в одной свинье-копилке не уместилось бы.

Все это в свою очередь привело его к воспоминанию об убийстве отца. Дадли снова увидел, как топит его, на тот момент немощного уже старика, в корыте. Причем топит не головой вниз, но головой вверх, глядя в его мутные и зеленые крокодильи глаза и ловя каждый отблеск уходящего из них света жизни. Можно с полной уверенностью утверждать, что перед смертью свою сдачу ублюдок получил сполна!

Потом Дадли увидел все это же глазами отца, когда сам задыхался, угодив в петлю. Вспомнил, как очнулся и прикинулся мертвым, когда тела всех казненных преступников грузили на телегу и вывозили за город. Законники сбросили покойников в ту же зловонную яму, куда местные сбрасывали трупы коров, убитых моровицей. Там, среди свежих и полуразложившихся уже тел, снующих насекомых-трупоедов и миазм, настолько токсичных, что возле ямы ничего не росло, он по колено в грязи, экскрементах и трупных ядах, терпеливо ждал ночи, чтобы выбраться и отомстить.

Следующим утром судью, шерифа и палача нашли в петлях виселицы на главной площади города. Они были раздеты догола и висели в одном исподнем, так что потребовалось время, чтобы опознать их распухшие от ударов лица. Без своих богатых одежд они ничем не отличались от обычных людей и умирали так же, как и они, простые смертные, из плоти и крови. Их жен обнаружили развешенными на балках собственных домов, как белье, оставленное сохнуть после стирки, а детей, — их детей Дадли пощадил и никогда в своей жизни не удушил младенца.

В каждом из встреченных им мальчишек он видел собственного брата, Рея, утонувшего в бадье для стирки четырехлетним, когда отец его напился, а мать, эта несчастная женщина, пустившая жизнь по ветру, выйдя за изверга и тирана, вечно горюющая и работающая за двоих, чтобы прокормить семью и обеспечить мужу-бездельнику выпивку, попросту недоглядела. После смерти младшего в семье ребенка отец Дадли пил и лупил его в два раза чаще, а мать в четыре раза чаще рыдала, и от участившихся побоев, и оплакивая Рея. В каждой встреченной им крошке, несозревшей еще, молодой девушке, Дадли видел свою любимую Джой — прекрасную, как кукла из фарфора, единственную радость его детства. В Джой он когда-то втрескался по уши, но она, как и все хорошее в этом мире, а тем более такой жестокой его части, как Прерикон, была недолговечной и сгорела от пневмонии на тринадцатом году жизни, подобно древним насекомым-эфемерам — красавицам-поденкам.

Вспомнив о Рее и о Джой, Дадли рассвирепел. Его большие белые зубы заскрежетали, верхние и нижние их ряды напоминали сейчас ряды зубьев двух пил, зачем-то сцепленных вместе, бычьи глаза душителя выпучились и налились кровью, ноздри большого приплюснутого носа раздулись, а в руках, словно леска, когда клюет, натянулась струна удавки. Ростом Дадли был выше Клопа, уступая в банде только Джеку Решето. Он был худым, в отличии от Джека, но с плечами шире, чем у него, не имел и капли жира в своем теле, одни мускулы. Дадли сам был, как его удавка, его руки — два каната из переплетенных вместе мышц и жил, стоило душителю разозлиться, охватывали шею того несчастного, на котором он вымещал свою злобу.

Чем больше коршун, тем ярче блестит его гнездо, чем ярче гнездо блестит, тем больше желающих его разграбить! Тенью коршуна Кавалерия нависал над остальными бандитами второго утеса, но на каждого коршуна, как известно, всегда найдется коршун побольше. Когда каторжник и душитель схватились, вокруг них во мгновение ока образовалась толпа зрителей. Запуганные Кавалерией бандиты бросили приготовления к предстоящему делу и, казалось, забыли о нем, радуясь тому, что и на этого бесстрашного нашлась управа. В той схватке не на жизнь, а на смерть, они ненавидели одинаково и первого и второго бойца, но на Кавалерию обида была свежее, тогда как Дадли Вешателя боялись в банде куда как сильнее, и потому болели за душителя все разбойники, кроме Терри Рыбака, который имел наметанный глаз и в драках понимал больше других, хотя никогда лично в них не участвовал.

— Драка? Этого еще не хватало! — мрачно сказал Мираж, сквозь подзорную трубу рассмотрев причину столпотворения, случившегося на той стороне каньона. Сбывались худшие прогнозы, ведь не зря же ходит в народе примета: «Если Тур по небу прокатился, значит, скоро кровь прольется!» Кнут, увидев то же зрелище через объектив своей трубы, радостно оскалился, ход его мыслей не сложно было угадать: если сцепились два страшнейших душегуба в лагере, то тут, как говориться, и к доктору обращаться не надо. Кто бы мог подумать, что учащенное сердцебиение излечит его от геморроя! Кавалерию Кнут ненавидел куда больше Дадли Вешателя, которого боялся до трясущихся поджилок, но который был ему при этом полезен. «Один тупой скот избавит меня от другого!», — думал он с выражением крайнего удовлетворения на лице. Рукопашная же схватка — это, без сомнений, стихия Дадли. Словом, Кнут и все разбойники ставили один к двенадцати на то, что Кавалерии конец. Мираж, зная исход заранее, ждал пока все кончится, считая каждую потраченную попусту секунду. Терри поставил все свои деньги на то, что Кавалерия прикончит Вешателя, чем еще больше всех раззадорил.

Каждый бандит в лагере знал, что денег у Терри Рыбака больше, чем можно наскрести по карманах всех разбойников банды Кнута вместе взятых, включая их лидера, но никто не знал, где он их прячет, иначе бы давно украли все до последней монеты. Свои сбережения Терри Рыбак, как и все законопослушные воры, хранил в банке — вариант, который никто из разбойников не мог допустить, запуская руку в его шляпу, роясь в его сапогах, тщательно прощупывая одежду и выворачивая ее наизнанку, чтобы отыскать потайные карманы и их содержимое. Когда мошенник счел Кавалерию достойным своей ставки, каждый повелся на хилый вид Терри и подумал, что Рыбак ошибся, поставив все на человека, чья песенка, очевидно, спета. Никто, кроме Джека Решето, которого на втором утесе не было, не знал, как много денег поднял в свое время Терри на боксе и скачках, спустив затем большую часть на рулетку в «Конкистадоре» — крупнейшем казино Сликвэя, главной улицы Дамптауна. Рыбак потратил все барыши со ставок, купив билет на чертово колесо и заработав тем самым свой личный котел с кипящим маслом в местном филиале ада. Терри был скверным и азартным человеком, но никогда не ошибался в других таких же скверных и азартных людях, как он сам. Однако в тот день, когда Дадли Вешатель и Кавалерия сцепились на одном из лысых утесов Змеиного каньона, удача изменила Терри, и он проиграл.

Крепость рук никогда не подводила Дадли Вешателя. Душегуб возник за спиной Кавалерии с внезапностью мрачного жнеца, между ним и костлявой была та лишь разница, что от удара косы можно увернуться, а от удавки и ее смертельной хватки, увы, нет. Револьвер только наполовину вышел из кобуры, в которую совсем недавно был вложен, когда металлическая струна натянулась на шее Кавалерии и Дадли поднял его в воздух, прогнувшись в спине, длинной, как русло Змеиной реки на дне ущелья, над которым висел теперь бывший каторжник.