Чтение онлайн

Тщетно Брэндон кричал, его сын был уже не жилец в тот момент, когда спустил курок, он умер еще раньше, когда ослушался запрета отца и отправился Шарлю на помощь. Но человек не может просто взять и поверить в то, что все кончено, не может просто смириться с тем, что нечто ему дорогое, долгое время определявшее его жизнь, его ожидания, надежды и его лишения, просто исчезнет, лопнув, как мыльный пузырь, развеявшись в воздухе, не оставив и следа после себя. Второй выстрел перебил мерный стук копыт набравшего скорость жеребца, он же остановил и стук его сердца. Брэндон не промахнулся, кровь вновь пролилась в молоко. После этого второго выстрела заржал весь табун. Казалось, лошади обезумели, но не решались приближаться, часть из них носила жеребят под чревом, часть — еще надеялась зачать, и вот теперь все эти надежды рушились прямо на их глазах. Вожак сделал несколько неуверенных шагов, прежде чем упасть и затихнуть, он испустил свой последний вздох еще до того, как его дважды продырявленная грудь коснулась травы. Удивленный взгляд жеребца продолжал смотреть в небо и после его смерти, он словно спрашивал, как же так? Как мог я умереть на пике сил? И отчего?! От какой-то мартышки и выдуманной ею из-за громыхающей палки? Порох и патроны, — грязный трюк! Едва ли конь понял причину, по которой ушел из жизни куда раньше, чем рассчитывал.

Но громче всего в тот день, даже перекрикивая лошадиное ржание, кричал Брэндон. Слезы катились по его морщинистым щекам, изголодавшимся по влаге, впервые за тридцать лет он плакал, нет, рыдал, а где-то далеко-далеко, в оставленном позади Чертополохе у его жены кольнуло сердце, и она с тревогой уставилась в безграничную даль степей за окном их лачуги. Только что несчастная женщина порезалась о лезвие ножа, чистя последнюю картофелину из скудных запасов овощей, которые еще оставались у них в доме.

Когда Брэндон подбежал к телу Дейва, тот уже не дышал. В единственном уцелевшем глазе юноши, таком же голубом и прекрасном, как небо над головой, в которое он смотрел теперь застывшим взглядом, не было удивления, только невыносимая боль и осознание своего конца. Смерть Дейва не была легкой, его измятая копытами грудь еще несколько раз шелохнулась, после того, как он упал, сбитый ногами жеребца. Брэндон сделал лучший выстрел в своей жизни, он учел все, от направления и силы ветра до предательской дрожи в собственных вспотевших ладонях, и все ради того, чтобы опоздать. Сразил лучшего зверя в своей жизни, чтобы потерять любимого первенца, — отнюдь не равный обмен. Если бы он знал, какой ценой дастся ему это проклятое золото, то остался бы побираться в Чертополохе, но зато с живым сыном и надеждой на продолжение рода. Тогда он еще не знал, что будет иметь еще нескольких родных сыновей и еще большему числу станет крестным отцом, а тысячам жителям Брэйввилля станет любимым мэром и подарит людям надежду на новую жизнь в Прериконе, на тот момент у него была только боль потери.

С ненавистью в глазах Брэндон донес бесчувственного Шарля до лагеря, ему же пришлось и отпиливать ученому остатки руки, так как никто больше в лагере не умел этого делать и не был готов принимать на себя такую ответственность, хотя ненавидели его все, причем и классово, и лично. Он тоже не умел и ни разу до этого ампутацию не проводил, однако всю свою жизнь Брэндон только и делал то, что принимал на себя ответственность. Он делал то, что нужно было сделать, не задаваясь вопросом о цене проделанной работы. Просто выполнял свой долг, и все без зазрения совести этим пользовались. Его долг был не абстрактный долг перед всем человечеством, заставлявший Шарля жертвовать собой во имя идеалов, понятных единицам таких же безумцев, как он. В отличии от этого эфемерного долга, чувства, испытываемые Брэндоном, были понятны каждому честному человеку, но не каждый человек способен, оставаясь честным, дожить до столь преклонных лет. Из соображений честности он донес Шарля до лагеря, не убив его в порыве гнева. Исходя из этих же соображений, пила, которой он резал его изувеченную плоть, не отхватила лишнего миллиметра. Когда в процессе операции Шарль очнулся, он дал ему глотнуть самогону и впихнул в зубы палку, но не врезал по челюсти, как хотел, усыпляя снова.

Шарль, очнувшись, сначала вперил в него безумный взгляд, а после перевел его на свою наполовину отхваченную уже руку, и сказал с совершенно необъяснимой и пугающей улыбкой на бледном, обескровленном лице: — клянусь, сам дракон ее отнял! Тогда-то Брэндон и понял, что ненавидеть это существо, а называть Тюффона человеком он больше не решался, равнозначно тому, чтобы ненавидеть море за то, что его волны высоки и иногда в них гибнут люди. Нет, он не пожалел его и не стал ненавидеть меньше, наоборот, все сделалось еще хуже, он понял, что даже врагом не сможет его считать. Этот безумец не управлял собой, он был живым вместилищем некой космической силы, которой чуждо все человеческое, но которая не способна без него существовать. Мировосприятие Шарля было настолько искажено, что он потерял даже малейшее представление о том, как должны вести себя люди в той или иной ситуации в соответствии с понятием о морали, не говоря уже о чувственном им сопереживании. На тот момент Шарль еще не знал о гибели Дейва, но Брэндон был уверен в том, что узнай он о ней, его реакция была бы далека от раскаяния или реакции верного друга, узнавшего о случившейся с его товарищем бедой.

Лишь спустя неделю после операции Шарль, немного оправившись, узнал в подробностях о случившемся. Он сам попросил ему сообщить, и сам следопыт, скрипя сердцем, чтобы не скрипеть зубами, рассказал ему в подробностях, как все было. Проводя ампутацию, Брэндон в тайне надеялся на то, что он умрет, ее не пережив. Сыграла ли в этом молодость или та космическая сила, которая владела им и толкала на разного рода безумия, но молодой Тюффон выжил и подавал надежды на восстановление. Он часто рассматривал стянутые края кожи культи, но делал это не как солдат, вдруг ставший бесполезным, но как ученый рассматривает микроб сквозь увеличительное стекло микроскопа. Однажды он сказал Брэндону:

— Были бы вы помоложе, клянусь Гнозисом, я предложил бы вам стать врачом и оплатил бы ваше обучение в лучшем из столичных учреждений! Проделать такую операцию впервые в жизни и так искусно… Впервые ведь? Да… Вы прирожденный медик, Брэндон, и вообще человек больших талантов!

Старый следопыт молча поставил ведро с водой и вышел. Ни одна черта его бесстрастного лица не отразила бурю чувств, его охватившую. Таким же бесстрастным и холодным было лицо Шарля, когда тот узнал о гибели Дейва. Он умолк надолго, его взгляд остекленел, и хотя Брэндон очень ждал его ответа и даже на него надеялся, молодой Тюффон не проронил ни слова, он повернулся к нему спиной и затих, кажется, уснув.

Одой темной и тихой ночью, когда весь лагерь спал беспробудным сном, страшная тень отразилась на стене шатра ученого, нависнув над ним спящим. Эту тень отбросила свеча, — теперь Шарль палил свечи даже когда не читал, он будто боялся, что дух застреленного жеребца придет к нему, чтобы довершить начатое. Пришел, однако, не жеребец, но безутешный отец, ведомый желанием мести. «Как объясню я жене, — терзался Брэндон мыслями о скором возвращении домой, — что ее сын, любимый ее мальчик Дейв, мертв? Что я скажу, если спросит она, отомстил ли я тому, кто повинен в его смерти? Я покажу ей плащ, сшитый из кожи жеребца, но достаточно ли этой мести? Ведь жеребец дикий зверь, не потревожь мы табун, ничего бы не случилось! И вот я знаю, кто виноват на самом деле, но не могу его убить… Не могу ли?»

В один из вечеров Брэндон решился: он подсыпал наемникам в суп остатки порошка из флакона, который выдал ему однажды Шарль, чтобы предотвратить намечающийся бунт. Ученый хранил порошок для дракона, он нашел его, но зверь не дался живым. Теперь кости дракона, освобожденные от плоти, лежали в одной из повозок грудой, накрытой парусиной, а его шкурой Брэндон укрывался по ночам. Он часто щупал два отверстия на ней, одно из которых нанес его сын своим метким, но неудачным выстрелом, другое он сам. Обе дыры можно было накрыть шляпой, но одна убила зверя, а другая — лишь его разозлила. Теперь дуло его винтовки впервые в жизни Брэндона было направлено на лицо другого человека, притом мирно спящего, он мог бы сделать все ножом и тихо, но не хотел. Выстрел, подкосивший ноги жеребца, должен бы спасти его сына. Ему нужно было стрелять много раньше, еще до того, как конь зашел на свой фатальный старт. Эта пуля предназначалась не тому животному: мишенью Шарля была вовсе не широкая грудь жеребца, но тщедушная спина спускающегося вниз ученого.

Целясь в ученого теперь, он не думал о том, что будет дальше. Усыпленные люди спали крепко, так что он вполне смог бы вынести тело в прерии, туда, где его во век никто не отыщет. Возможно, он бы сбросил его на дно Голденуотер, как поступил с телом убитого им мятежника. «Чтобы этот пошел ко дну, потребуется камень побольше!» — мелькнула мысль в голове Брэндона, но тут же он отбросил ее, не потому что отказался от нее, но потому, что она показалась ему несущественной в настоящий момент. «Делай, что должен, а думать будешь после!» — отдал себе мысленный приказ следопыт и уже был готов спустить курок, когда по каменному лицу его пробежала тень сомнения, а в следующую секунду взгляд его обратился к недописанному дневнику Шарля Тюффона, так и оставленному лежать на столе с того рокового дня. Тихо прислонив винтовку к столу, Брэндон открыл дневник на случайной странице и погрузился в чтение. Множество чувств сменилось в нем за время чтения, длинна свечи сократилась вдвое от изначальной, а после и втрое. Был петушиный час, когда следопыт положил книгу на место, забросил винтовку на плечо и вышел из шатра, так же бесшумно, как и входил, оставив огарок свечи дымиться.

Его решимость убить дымилась к тому моменту, как этот огарок, но ненависть пламенела так же ярко, как и в день гибели Дейва, и даже того ярче. «Ты не убийца, Брэндон Марш…» — сказал он себе и не стал убийцей. Не все, но очень многое в судьбах людей зависит от их сознательного выбора, и Брэндон Марш решил остаться по эту сторону закона. То сомнение, пробежавшее по его лицу в момент готовности к выстрелу, остановившее его и определившее тем самым его будущее, было вызвано воспоминанием об оставленных дома родных. Он вспомнил двух младших сыновей, близнецов — Тома и Джима, которым едва исполнилось четырнадцать лет и нужен был отец и наставник, чтобы направить их на путь истинный. Вспомнил и свою дочь на выданье, Джейн, прекрасную, как лилия, в том числе и ее приданное он хотел обеспечить, отправившись в это путешествие. И наконец, он вспомнил бедную свою жену Элли, которой только суждено было узнать, что любимый ее старший сын, Дейв, мертв, похоронен у вырытой им же могилы верного пса Баскета на безымянном холме, потерянном среди множества таких же безымянных холмов.