Чтение онлайн

Валетный сидел в милиции, собрав все свое мужество, сколько его нашлось в пугливой, не привыкшей к испытаниям душе. Он взбадривал и заклинал себя не потеряться, не поддаться на уловки Знаменского, не сболтнуть ни крошечки лишнего. И не бояться, не бояться, не бояться, ведь ни сном ни духом не виноват он в убийстве Миловидова! А что разговор пойдет о Миловидове, не о фабричных делах, казалось несомненным: фабрикой Знаменский и занимался на фабрике, фабричных в милицию не таскали.

Чтоб Алене провалиться! Чтоб ее, гадину, вместо Сергея!.. Ну зачем натравила следователя, сумасшедшая баба? Ведь он, Валетный, не только невинен — сам от исчезновения Сергея в диком убытке! И ничего о нем не знает — о живом ли, о мертвом. Вот! Это тоже надо крепко помнить: о живом Миловидове он ничегошеньки не знает. Приехал, жил тут, работали вместе, знакомы, конечно, — все. Больше ни во что не вдаваться!

И держаться вежливо, разумеется, но боевито. Как Зурин велит: уши не прижимать!

Настроившись подобным манером, Валетный выступил было с протестом:

— Я удивлен, товарищ Знаменский. Время вечернее, ко мне только-только гостья — и вдруг сотрудник в штатском и почти что «пройдемте»!

Знаменский (в отличном расположении духа) поцокал сочувственно языком:

— Прошу прощения. Загорелось вас увидеть.

— Что за спешка? Уже не говоря, что пострадала честь женщины, но и я лично имею право на отдых после трудового дня. Даже записано в конституции, насколько понимаю, право на отдых ну…

— После трудового дня, — договорил Пал Палыч, окончательно развеселившись, — умного человека приятно послушать. Но вот представьте — сижу я в гостинице и думаю: сколько можно возиться с этой фабрикой? Тоска смертная! Надо, думаю, позвать умного человека и попросить по-хорошему: сделайте милость, расскажите, пожалуйста, как вы воруете? Умный человек — если умный, — он мне расскажет, а за чистосердечное признание снисхождение полагается. Дальше — как суд решит, а пока пусть спит дома, дам принимает.

У застигнутого врасплох Валетного отвисла челюсть. Выходит, не про Миловидова речь?! И все его боевитые приготовления впустую? Мать честная, что делать?!

Между тем Пал Палыч достал Мишу и Машу и усадил справа и слева от себя на столе.

— Вы следите за моей мыслью, товарищ Валетный?

Куклы для Валетного — словно удар под дых.

— Я?.. Да, я… я слежу…

— Отлично. Но кого же, думаю я, позвать? И вспоминаю, что есть на фабрике начальник ОТК. Светлая голова. И я зову вас. Вы, я уверен, должны все понять. А, Илья Петрович?

— Нет, я… Я не понимаю, что я должен понять…

— Я подскажу. Мы вот втроем подскажем. Извини, Машенька, я с тебя юбочку сниму. Не стесняйся, здесь все свои, тем паче, Илья Петрович уважает честь женщины. — Пал Палыч посмотрел юбочку на свет. — Ба, сколько дырочек рядами! Что ты говоришь, Машенька? Брак? Ясно, ясно, барабан неровно тянул и зубчикам продырявил… Вот обида! А что у Миши? Брючки из «морской волны». Модные у тебя, Миша, брючки, но какие-то сбоку разводы. Как это называется? Правильно, непрокрас. Где же вас так одели, ребята? Не слышу. Неужто на здешнем комбинате? Стыд и срам! — наконец Пал Палыч обратил внимание и на Валетного: — Объясните, пожалуйста, Илья Петрович, как вы поступаете с бракованной тканью?

Тот беспомощно молчал, уставясь на Мишу с Машей.

— Товарищ Валетный, мы с детишками к вам обращаемся.

— Ко мне?.. Неисправимый брак мы вырезаем… — пролепетал Валетный. — Остатки идут в лоскут…

— Очень занимательно. Этот лоскут сортируется?

Валетный прокашлялся.

— Сортируются, — обреченно подтвердил он. — До двадцати сантиметров брака на квадратный метр считается мерный лоскут. Больше двадцати — весовой лоскут.

— Слышите, ребята? Сейчас мы во всем разберемся. Итак, мерный лоскут и весовой лоскут. Их дальнейшая судьба? Ну-ну, смелей, Илья Петрович!

— Да… сейчас… Мерный сдаем в бытовку. Весовой — во «вторсырье». Или списываем на обтирочные концы.

— Ага. Понимаешь, Машенька, в хорошем хозяйстве ничего не пропадает. Что ты говоришь? Вы слышите, Илья Петрович?

— Я?.. Нет, я…

— Она говорит, на юбочку пошел не мерный, а весовой лоскут, который вы сами списали на обтирочные концы. Это, Машенька, серьезное обвинение. Ах, у тебя есть и накладная? И у Миши тоже? Посмотрим… — Пал Палыч выдвинул ящик стола, достал накладные. — Вот видите, Илья Петрович, и свидетели налицо и вещественные доказательства. А вы человек умный.

— Я?.. — Умный человек был на грани истерики; хоть бы сколько-то, хоть сколько-то оправдаться! — Я ничего не делал, поверьте! Только подписывал брак! Я мог ошибиться! Войдите в мое положение, Пал Палыч!

— Могу предложить единственное спасательное средство — абсолютную откровенность.

— Да, я расскажу… Меня втянули. Это Миловидов виноват! Меня заставили! Миловидов и Зурин. Они нарочно гнали на перекрас, чтобы запутать учет. И в сушилке делали перекал на барабанах, если было куда пристроить брак… Я и денег-то не видел. Копейки, честное слово. Ну, рубли… Все шло через Миловидова, все расчеты, реализация — все!

— А как вывозилось то, что отрезалось от рулонов?

«И про это знают!» — ужаснулся Валетный.

— Вместе с лоскутом… — прошептал он.

Деталь ложилась точно в версию: «левые» рулоны не проходили через фабричный склад, так как лоскут отгружали прямиком из сушильного цеха.

— Так-ак. Чрезвычайно полезно поговорить с умным человеком… А что вам известно о судьбе Миловидова?

— Мне?.. — Опять все в голове кувырком. — Но… его же, говорят, Горобец кокнул? А может, Митька-киномеханик с Аленой на пару… Я ничего не знаю! Если Алена на меня наклепала — все вранье! Он приезжий, ну работали вместе, были знакомы, конечно, но больше никаких отношений… — это полезли первоначальные заготовки. Валетный сообразил, что запутался, и умолк.

Назавтра Горобца, не верившего своему счастью, освободили из-под стражи.

— Не в обиде на нас? — спросил Пал Палыч.

— Что вы! Я когда в КПЗ рассказывал, что и как, мне говорят: «Хана тебе, дядя!» Спасибо, что разобрались.

И он нерешительно двинул вперед правую руку. Знаменский охотно подал свою, стерпел крепкое до хруста пожатие.

Совсем иной человек стоял перед ним посреди кабинета. Будто даже похорошевший, хоть и небритый. Неведомо, надолго ли «иного» хватит, не до первой ли рюмки. Но сейчас он являл поистине неправдоподобное зрелище — то был радостный, довольный жизнью Горобец.