Чтение онлайн

Стоит в самой глуши мира.

Доктор Аллен чувствовал себя в этом новом обществе как рыба в воде. Томас Ронсли привел его на неформальную встречу местных промышленников, людей бодрых и жизнерадостных, честолюбивых и двуличных. Они ели мясо и пряное суфле из печеных яблок. Пили пиво. По окнам барабанил легкий дождик. Дымились трубки. Ронсли, выпив, оказался совсем другим человеком. Всю его чопорность как рукой сняло, и Аллен увидел его ребячливым и возбужденным, краснолицым, неуклюжим и горластым. Ронсли представил своего нового знакомого финансистам и попросил подробно изложить свою схему, что тот с готовностью и сделал. Он получил их одобрение, поведав, как ему повезло, что у него под рукой лес, есть угольщики, позволяющие превратить его в столь необходимое топливо, и есть воображение, благодаря которому лесоматериал может превратиться во что угодно. Дубление и кораблестроение — это уже прошлый век. А они сделают шаг вперед. Сидя среди них, Аллен чувствовал себя на порядок выше всех присутствующих, ведь он наделен столькими талантами, образован, да еще и автор книг по химии и человеческому безумию. Его самомнение лишь подкреплялось их улыбками, их заинтересованными взглядами. На миг он даже услышал в своем голосе голос отца, проповедующего сандеманцам. Когда он закончил описывать свой пироглиф, ему даже зааплодировали. А Ронсли взял кувшин и плеснул ему еще пива.

Альфред Теннисон пошел пройтись, чтобы разогнать кровь. Весь день он был погружен в тоску. Да-да, именно «погружен»: его тоска была мягкой, темной, илистой и вязкой. От нее тянуло речным дном, тянуло им самим. За весь день — ни строчки. Вокруг валялись недописанные стихи, в саду гудели насекомые, муха билась твердым лбом о стекло. Он сидел и курил, курил, пока его бестолковая голова не наполнилась дымом, словно воздушный шар, пока сердце не заколотилось, а руки и ноги вконец не ослабели. Издали до него доносился стук топоров: где-то среди деревьев трудились лесорубы.

Может, ему пойдет на пользу общение с доктором? Вот уж кому не занимать энергии, увлеченности и вдохновения.

Минуя утомленных жизнью безумцев, поэт направился вверх по тропе к дому доктора. Он потянул за колокольчик и, покуда дверь не отворилась, наблюдал за умалишенным, уклонявшимся непонятно от кого и спорившим непонятно с кем. Дверь открыл слуга, но тут же на смену ему заторопился сам доктор с протянутой для рукопожатия ладонью. Ухватив более крупную руку Теннисона, он мягко её потряс и похлопал гостя по плечу, увлекая внутрь дома. «Как мило с вашей стороны заглянуть к нам, — заговорил он. — Входите же, входите!» Теннисон передал слуге шляпу и трость, и доктор повел его в дом.

Миссис Аллен встретила их в прихожей. Из дверей шмыгнула младшая девочка и прижалась к материным юбкам. «Как я рада вновь вас видеть, — произнесла Элиза. — проходите же в гостиную!»

Из дальней комнаты донеслась музыка. Это Ханна услышала о его приходе и метнулась к фортепиано, не забыв пощипать себя за щеки, чтобы он как бы случайно застал ее за исполнением сонаты Клементи. Когда они вошли в комнату, она споткнулась на очередном пассаже, и лицо ее залила краска. Абигайль подбежала к ней, с глухим ударом впечатавшись в табурет, и принялась бренчать по верхним нотам. Не смея поднять голову — ведь ее же застали случайно — Ханна оттолкнула сестру. Абигайль упала, мать поймала ее за поднятые руки.

— Ой, прошу прощения, — Ханна вскочила с табурета.

— Что ты, что ты. Ты играла просто чудесно, — улыбнулась мать.

— Мистер Теннисон, — сказала Ханна, — до чего же приятно вновь вас видеть. — Тут она вспомнила, что ей есть чего опасаться: вдруг он рассказал отцу, как некоторое время назад она приходила к нему совсем одна? Пока на это не было ни намека. А может, отец знал, но не имел ничего против? Так или иначе, он пребывал в приподнятом настроении, безудержно радовался всему подряд, быстро и размашисто жестикулировал. Казалось, ему приятно было обнаружить ее в гостиной: глаза его были добродушно прищурены, а лицо осветила дружелюбная улыбка, в которой читалась отцовская гордость. Ханна тоже была одним из его достижений. А значит, в полном соответствии с ее собственными желаниями, ее следовало непременно продемонстрировать гостю.

— Это было просто восхитительно, Ханна. А сыграй-ка нам что-нибудь еще!

— Если вам и правда хочется…

— Ну конечно, хочется!

Теннисон что-то профырчал, выражая согласие.

— Альфред, садитесь, пожалуйста.

— Пойду попрошу, чтобы принесли чаю, — шепнула Элиза и вышла. Ханна отвела глаза: она чувствовала, как мать сверлит ей взглядом лоб. Вновь присев за фортепиано, она начала играть другую сонату, но тотчас вспомнила о том, что сейчас происходит, кому она играет, и немедленно сбилась с ритма, ноты стали налезать одна на другую. Она мысленно приказала себе успокоиться, играть как обычно, но лишь почувствовав, как на верхней губе выступают капельки пота, сумела взять себя в руки. Снизив темп, она проигрывала дивные мелодии, словно показывая их со всех сторон. Она играла, играла и ошиблась лишь тогда, когда в комнату вернулась мать с Фултоном и Дорой и когда Теннисон раскурил свою трубку. До чего же это трудно — пытаться хорошо выглядеть, сосредоточившись на игре и в то же время чувствуя, как лицо покрывается красными пятнами. На заключительных аккордах принесли чай. Она сыграла каданс с величайшей силой и отстраненностью, после чего поднялась с табурета, ослабевшая и беспомощная, с мокрым от пота лицом.

— Превосходно! — похвалил ее отец.

— Очень выразительно, — сказал Теннисон.

— Правда?

Он кивнул, выпустив из ноздрей дым.

— Да, в самом деле.

Его слова прожгли ее насквозь. Выразительно! И это сказал поэт. Не иначе как она тронула его душу. Теперь она с ликующим видом восседала среди них и разглядывала свои еще не остывшие после игры пальцы, Теннисон же продолжил развивать мысль о том, что музыкальность к лицу юным леди, ведь в доме сразу становится светлее. Он поинтересовался, играет ли Элиза.

— Не так много, как прежде, у меня и без того дел невпроворот. И Дора тоже играет.

— О, да, — присоединился Мэтью. — И в скором времени ей предстоит сделать светлее свой собственный дом. Дора вот-вот выходит замуж, буквально через пару недель. Надеюсь, вы окажете нам честь и придете на свадьбу. Прием будет прямо здесь.

— Да, хорошо. Почему бы и нет? — Теннисон учтиво повернулся к молчавшей Доре. — Почту за честь, поверьте.

Надо же, подумалось ему, вот она какая, счастливая и полная жизни семья. Как приятно быть среди них. Вот такой и должна быть жизнь, и до чего же не похожа она на его замкнутое, косное существование, которое и жизнью-то не назовешь.

Свадьба, рассуждала Ханна, — что может быть лучше? Разве можно придумать более благоприятный день? Тогда-то все и случится! По сути, он же сам сказал. Своей выразительной игрой она сделает его дом светлее.

Чай выпили, а разговор тек своим чередом — легкий, веселый, непринужденный. Теннисон съел изрядное число сдобных булочек и, несколько смутив Ханну, разжег трубку, не переставая жевать.

Когда с чаем было покончено, Мэтью объявил:

— Дамы, если вы позволите, мы вас оставим. Альфред, я был бы рад видеть вас в своем кабинете. Хочу вам кое-что показать. Фултон, пойдем с нами.

— Да, конечно, — сказал Теннисон и, следуя за хозяином, поднялся из-за стола и кивнул дамам.

— До свидания, — произнесла Ханна.

— До свидания. И еще раз благодарю вас за вашу игру.

Незаметно обогнув гостя и обхватив его за плечи, Мэтью Аллен увлек его к двери. Довольный Фултон двинулся вслед за ними: как приятно, что его тоже позвали и он может с полным правом уйти от всех этих женщин.

— Помните, о чем мы говорили некоторое время тому назад? — начал Аллен, мягко прикрывая за собой дверь кабинета. — И я еще выразил желание вновь расширить сферу своей деятельности?

— Да-да, помню. Весьма любопытный был разговор.

Аллен улыбнулся.

— Что ж, полагаю, мне пришла в голову самая что ни на есть подходящая идея, а теперь она полностью созрела, и перспективы просто поразительны. Фултон, принеси, пожалуйста, чертежи с моего стола.

Аллен подхватил один из своих минеральных образцов и принялся подбрасывать его на ладони, не переставая говорить.

— Это мой проект. Я убежден, что он воплощает новейшие веяния в этой области и, хотя я вовсе не склонен обольщаться на свой счет, может привести к ее существенному усовершенствованию. Разумеется, эта модель на голову выше всех ныне действующих агрегатов.