Чтение онлайн

Она поцеловала его в губы, он крепко прижал ее к себе.

– Нам так хорошо вместе, – прошептала она.

– Только ты немного жадная.

– А ты капризный.

– А ты старая.

– А ты бедный.

– А ты давно вышла из детородного возраста.

– А ты не разбираешься в устрицах.

– А я тебя люблю.

– А я тебя обожаю.

– Ты всегда-всегда будешь выбирать мне устрицы?

– А ты всегда-всегда будешь моим котенком?

– Не называй меня котенком.

– Ладно. Тигренок.

– Р-р-р.

– Приехали. Веди себя хорошо. Пожалуйста.

Все уже собрались.

Игроки заключали пари, зрители делали ставки.

Ставки на этом корте бывали действительно покрупнее, чем уимблдонские.

Ангелина Петровна заезжала сюда поболеть, потому что теннис был самой большой любовью в ее жизни. После психиатрии. Хотя нет. Психиатрия была страстью.

Она приезжала к своей приятельнице Ирине. Чей бывший муж находился под наблюдением Ангелины Петровны уже три года.

Ирина была звездой российского кинематографа. Ее новый муж – медийным магнатом. В его распоряжении находился телевизионный канал и несколько печатных изданий. Естественно, лицо Ирины почти каждый день украшало их первые полосы.

Сам он на корт никогда не приезжал, Ангелина Петровна лично его не знала, но с его ближайшим окружением подружилась давно – и получала от этого общения искреннее удовольствие.

А Ирине было приятно лишний раз поговорить с доктором о своем дорогом Пете, и вообще, она находила Ангелину Петровну приятной и интеллигентной женщиной.

– Ангелиночка! Аркаша сегодня в такой форме, я даже боюсь выходить с ним на корт! – проговорил подтянутый загорелый мужчина с сединой в длинных шортах а-ля Рафаэль Надаль.

– Володя, он обещал мне порвать тебя, как тузик грелку, – улыбнулась Ангелина Петровна.

– Что? – возмутился Володя. – Вот молодежь пошла! Никаких авторитетов.

– Ставлю еще сто на Володю. Он подзавелся, а значит – выиграет. – Мужчина, который сидел рядом с Ириной, тоже уже переоделся и ждал своей очереди.

– Ох, – вздохнула Ирина, – бедный судья. Мне всегда жалко не проигравшего, а судью. Они так на него орут.

– Ничего страшного, – крикнул Володя с корта, разминаясь, – будет судить нормально!

Со счетом 3:2 победил Аркаша.

Он был мокрый и счастливый.

Ангелина Петровна на трибуне охала, кричала и аплодировала.

Володя был зол. Он швырнул ракетку об пол, и ракетка разлетелась на части.

К концу четвертого сета приехала Володина жена, улыбчивая двадцатидвухлетняя блондинка, и теперь стояла около Ирины и боялась подойти к мужу. Муж негодовал.

– Зато есть к чему стремиться, – издевался Аркаша.

Ангелина Петровна хихикала.

– Так я и знала, – вздыхала юная жена побежденного, – не стала рисковать. Вот молодец.

– Что ты имеешь в виду? – улыбнулась Ирина.

– Да мы уезжаем, на Каннщину, как говорит Володечка, а у него виза закончилась. И у секретаря фотографий не осталось. Я его уже две недели уговариваю пойти фотографироваться. А завтра последний день документы отдавать. Мы на день рождения летим.

– Ну, может, сейчас успокоится, да заедете куда-нибудь и сфотографируетесь.

– Нет. – Володина жена хитро улыбнулась. – Я рисковать не стала. Я зашла в фотостудию, которая напротив нашего дома, в Жуковке, и купила у них аппарат. Здорово? Мы теперь дома можем фотографироваться.

– Удобно, – согласилась Ангелина Петровна.

– Аппарат купила? Он же огромный! – удивилась Ирина.

– А мы его в тренажерный зал поставим. Он там никому не помешает.

– Ну что, ужинать? – Ирина улыбнулась Володе.

– Я домой, – буркнул Володя и скрылся в раздевалке.

Володина жена подмигнула Ирине, а всем остальным послала воздушный поцелуй.

Судья вышел, не попрощавшись.

Снова хотелось есть.

Когда хочется есть, бесполезно читать вывески. Когда хочется есть, солнце становится похожим на апельсин, а собаки на чебуреки. А жизнь – на красивую, но бесполезную нитку переливающихся бус. Интересно, связка сосисок сделана по их образу.

Почему это должно было произойти именно с ней, с Олей? И не заканчиваться?

А может, надо думать, что это хорошо? . Может быть, это ее жизнь и есть?

А почему тогда она ей не нравится?

Может, жизнь и не должна нравиться? Может, она никому и не нравится? Дедушка тоже все время жаловался…

Тогда зачем она все время бежит? Мысленно, но очень быстро!

Люди с плакатами перегородили Оле дорогу.

«Если закричать про „Спартак“, можно получить чипсы и банку пива».

– Ты из какой квартиры? – спросила упитанная женщина в резиновых сапогах, с голубыми ромашками на голенище.

– Я? – растерялась Оля.

Ты – наша? – уточнила женщина, изо всех сил размахивая деревянной палочкой, на конце которой был прикреплен кусок картона с написанными на нем красной и черной краской словами. И много-много восклицательных знаков.

– Ваша, – кивнула Оля не очень уверенно.

– Держи! – палочка оказалась в Олиных руках, женщина исчезла в толпе.

Олин плакат содержал призыв к администрации президента с уважением относиться к коренным жителям столицы.

Остальные лозунги были совершенно разнообразного смысла: «Только через наши трупы!», «Родились и умрем в центре!», «Нет – олигархам!».

Какая-то старушка с кожаной хозяйственной сумкой дотронулась до Оли и участливо спросила:

– Давно голодаете?

– Давно… – не очень уверенно ответила Оля, оглянувшись на возбужденные лица вокруг нее.

– Молодцы, – сказала старушка, – вот бы мне так в свое время, хрен бы меня в Кур-кино выселили!

Старушка улыбнулась Оле, и Оля активно замахала своим плакатом.

– Останешься дежурить? – спросил Олю невысокий мужчина, на лбу которого синей краской было написано «не уедем».

– Нет, – кивнула Оля и улыбнулась в чей-то объектив.

Дедушка фотографировал ее тоже. Только в фотоаппарате никогда не было пленки. «Память – это то, что есть в твоем сердце и твоей голове, – говорил он, – а если ни там, ни там нет, то и фотографии не помогут – все равно не вспомнишь, кто на них».

Иногда, оставаясь одна долгими одинокими неделями, Оля просыпалась среди ночи и, волнуясь, думала, есть ли она еще в его голове и сердце?

– Пошли – кивнул мужчина «не уедем» в сторону старого дома с выбитыми на первых этажах окнами. – Ты из какой квартиры? Да оставь вот здесь свой плакат. Я думаю, до завтра дом отстояли. Вон сколько прессы, не посмеют!