Чтение онлайн

2 Манчжу -- член местных людей Манчжурии завоевавших Китай в 1644 году и установивших там династию.

Часть шестая.

"Я думаю, другим приходилось приспосабливаться к более худшим местам," заметил Барнард к концу своей первой недели в Шангри-Ла, и это бесспорно, был один из многих уроков которые пришлось постичь. К этому времени группа успела войти в нечто вроде дневного распорядка, и при содействии Чанга их скука не была более острой чем на многих спланированных праздниках. С атмосферой они аклиматизировались все, и находили ее весьма бодрящей до тех пор пока исключались тяжелые усилия. Они изучили, что дни были теплыми, а ночи холодными, что ламазери был почти полностью укрыт от ветров, что снежные лавины Каракала были наиболее часты в середине дня, что в долине выращивался хороший сорт табака, что одни кушания и напитки были приятнее других и что каждый из них имел личные вкусы и особенности. В самом деле, их открытия друг о друге были как у четырех школьников той школы, в которой все отстальные таинственно отсутствовали. Чанг был неутомим в своих попытках сгладить шероховатости. Он устаривал экскурсии, предлагал занятия, рекомендовал книги, заговаривал со своей медленной осторожной плавностью в моментах неприятных пауз за приемами пищи, и в каждом случае был мягок, вежлив и находчив. Разграничительная линия между информацией представленной с желанием и вежливо отклоненной была настолько видна, что последняя уже не вызывала обиды, кроме как у Мэллинсона, периодами. Кануэй удовлетворял себя наблюдением, по фрагменту добавляя к своим постоянно растущим данным. А Барнард даже подшучивал над китайцем на манер и традиции Средне-Западной Ротационной Конвенции[1]. "Вы знаете, Чанг, отель этот отвратительно плох. Неужели вам никогда не посылают сюда газет? Я бы отдал все эти ваши библиотечные книги за сегодняшний утренний выпуск Herald-Tribune." Чанг всегда отвечал с серьезностью, что необязательно указывало но то, что он всерьез воспринимал сам вопрос. "У нас есть файлы The Times, господин Барнард, вплоть до выпусков последних нескольких лет. Но к сожалению, только Лондонская Times."

Кануэй с радостью нашел, что долина не находилась "вне пределов," хотя трудности спуска делали невозможным посещение ее без экскорта. В компании Чанга они провели целый день в изучении ее зеленой местности, так приятно видимой с края скалы, и для Кануэйя экскурсия носила поглощающий интерес по любым меркам. Путешествовали они в бамбуковых паланкинах, рискованно раскачивающихся над пропастью в то время как носильщики спереди и сзади беззаботно выбирали дорогу вдоль покатого спуска. Путь был не для капризных, но когда, наконец, они достигли нижних уровней леса и низлежащих склонов, тут же почувствовалось насколько счастливым было положение ламазери. Долина, в которой вертикальная, в несколько тысяч фут разница охватывала целую бездну между умеренным и тропическим, была не меньше как удивительной плодородности огороженный рай. Культуры необычного разнообразия росли в изобилии и близости, не пропуская ни единого земляного дюйма. Вся обрабатываемая площадь занимала, наверное, миль с дюжину, расходясь в ширине от одного до пяти, и не смотря на узость, удачно схватывала солнечный свет в самое горячее время дня. Воздух, правда, приятно согревал даже в стороне от солнца, хотя крошечные ручейки, поливающие землю, были холодными как лед, от снега. Взглянув на громадную горную стену, Кануэй снова увидел великолепнyю, утонченную опасность зрелища; но не будь этого случайно поставленного барьера, вся долина была бы ни чем иным как озером, постоянно питаемым окружающими ледниковыми высотами. Вместо этого, несколько ручьев просачивалось для заполнения резервуаров и орошения полей и плантаций с дисциплинированным сознанием достойным санитарного инженера. Вся конструкция была почти бесхитростно удачной до тех пор, пока струтура остова оставалась недвижимой землетрясением или обвалом.

Но даже настолько смутные будущие страхи могли лишь подчеркивать всю красоту настоящего. И Кануэй был снова пленен теми качествами очарования и изобретательности, что сделали его года в Китае более счастливыми чем другие. Окружающий гиганский массив составлял идеальный контраст с крошечными лужайками и выполотыми садиками, раскрашенными чайными беседками у ручья, и легкомысленными, похожими на игрушечные, домиками. Жители казались ему очень удачной смесью китайского и тибетского; они были чище и красивее чем обычный представитель каждой из этих рас, и похоже было, мало пострадали от неизбежного смешания такого крохотного общества. Они улыбались и смеялись проходя мимо незнакомцев в креслах, а для Чанга имели доброе слово, добродушны и слегка любопытны, вежливы и беззаботны, занятые неисчислимыми работами, но без видимой спешки их выполнения. В общем Кануэй посчитал это одним из самых приятных обществ которые он когда-либо видел, и даже Мисс Бринклоу, в поиске симптомов деградации язычества, должна была признать, что выглядело все очень хорошо "на поверхности." Она с облегчением обнаружила, что местные были "одеты полностью," хотя женщины и носили узкие на лодыжке китайские брюки; а ее невообразимая инспекция Буддистского храма выявила лишь несколько сомнительно фаллических предметов. Чанг объяснил, что храм имел своих собственных лам, над которыми контроль Шангри-Ла распространялся слабо, однако порядка другого. Так же выяснилось, что в долине были Таоистский и Конфуцианский храмы. "У драгоценности существуют грани," сказал китаец, "и возможно то, что множество религий умеренно правдивы."

"Я соглашусь с этим," охотно подхватил Барнард. "Я никогда по-настоящему не верил в сектанскую ревность. Чанг, вы -- философ, я должен запомнить это Ваше высказывание. 'Множество религий умеренно правдивы.' Вы, ребята, там на вершине, должны быть группой мудрецов, чтоб додуматься до такого. И правы тоже, я абсолютно в этом уверен."

"Но мы," мечтательно ответил Чанг, "лишь умеренно уверены."

Мисс Бринклоу все это не могло беспокоить и казалось лишь проявлением лени. Что бы то ни было, а она была поглощена собственной идеей. "Когда я вернусь," с сжатыми губами произнесла она, "я должна буду просить общество выслать сюда миссионера. И если пойдут жалобы насчет расходов, я должна буду поприжать их до той поры пока они не дадут согласие."

Это был более здоровый дух, без сомнения, и даже Мэллинсон, со своей небольшой симпатией к иностранным миссиям, не мог удержать своего восхищения. "Они должны послать Вас," он сказал. "Конечно, в том случае, если Вам нравятся подобные места."

"Это вряд ли вопрос о том, что нравится," резко возразила Мисс Бринклоу. "Место бы, естественно, не понравилось -- как такое возможно? Это задача из тех, которая дает почувствовать, что должна быть выполненной."

"Я думаю," сказал Кануэй, "если бы я был миссионером, я бы многим другим местам предпочел бы это."

"В таком случае," огрызнулась Мисс Бринклоу, "никакой заслуги в этом бы, бесспорно, не было."

"Я и не думал о заслугах."

"Что ж, очень жаль. Нет ничего хорошего в том, чтобы делать то, что Вам нравится. Вы посмотрите на этих людей!"

"Они все выглядят очень счастливыми."

"Именно," ответила она с тенью бешенства. И добавила: "В любом случае, я не вижу отчего бы мне не начать с изучения языка. Не могли бы Вы одолжить мне такую книгу, господин Чанг?"

Чанг находился в зените своего сладкозвучия. "Непременно, мадам, более того, с величайшим из удовольствий. И, если я могу заметить, по-моему, идея эта восхитительна."

Когда в тот вечер они поднялись в Шангри-Ла, он подошел к вопросу как к делу первостепенной важности. Поначалу Мисс Бринклоу была немного обескуражена массивным томом составленным на прилежном немецком девятнадцатого столетия (она, скорее всего, воображала какую-нибудь более легкую работу типа "Освежите свой Тибетский"), но с помощью китайца и воодушевляемая Кануэйем, она сделала неплохое начало и скоро можно было заметить, начала извлекать мрачное удовлетворение из своей задачи.

Исключая ту поглощающую проблему что Кануэй поставил перед собой, существовало многое, что могло его заинтересовать. В теплые, солнечные дни он сполна использовал библиотеку и музыкальную комнату, подтверждая свое впечатление о весьма исключительной культуре лам. По любым стандартам их предпочтение в выборе книг было католическим: Плато на греческом дотрагивался до Омара на английском; Ницше стоял рука об руку с Ньютоном; там же был Томас Мор и Ханна Мор, Томас Мур, Джордж Мур, и даже Олд Мур. Общее число томов Кануэй определил между двадцатью и тридцатью тысячами; и метод подбора их и приобретения был искусом для размышлений. Он также пытался выяснить как давно были последние пополнения, но ничего более позднего чем дешевая копия Im Westen Nichts Neues не нашел. Правда, в течении следующего визита Чанг поведал ему, что были и другие книги изданные где-то до середины 1930, которые, несомненно, будут выставлены на полки в конечном итоге; они уже прибыли в ламазери. "Как видите, мы по праву движемся в ногу со временем," прокомментировал он.

"Существуют люди, которые вряд ли согласятся с Вами," с улыбкой ответил Кануэй. "Довольно большое чисто событий случилось в мире с прошлого года, к Вашему ведому."

"Ничего важного, мой дорогой господин, что могло быть предсказано в 1920 или быть лучше понято в 1940."

"В таком случае Вы не интересуетесь последними проявлениями мирового кризиса?"

"Мне должно быть это глубоко интересно - в определенное время."

"Вы знаете, Чанг, мне кажется, я начинаю понимать Вас. Вы по-другому устроены, вот в чем дело. Время для Вас значит меньше чем для других людей. Если бы я был в Лондоне, то не думаю всегда бы горел желанием увидеть свежую, последнего часа газету, Вы же в Шангри-Ла с подобным интересом относитесь к чему-нибудь годичной давности. Оба взгляда мне кажутся вполне приемлемыми. Между прочим, как много прошло с тех пор, как у Вас в последний раз были посетители?"

"К сожалению, господин Кануэй, этого я не могу Вам сказать."

Что было обычным концом беседы, и Кануэй находил его менее раздражительным нежели противный тому феномен от которого в свое время он прилично настрадался -- разговор, что при всех возможных попытках, никогда, казалось, не подойдет к концу. По мере того как их встречи преумножались, Чанг нравился ему все больше, однако он не мог избавиться от удивления, как немного из персонала ламазери было им встречено; даже если считать, что сами ламы были недостижимы, неужели кроме Чанга не было других кандидатов?

Конечно, была крошечная Манчжу. Он иногда видел ее посещая музыкальную комнату; но она не знала английского, а он все еще не хотел раскрывать свой китайский. Он так и не мог точно уяснить играла ли она ради самого удовольствия, или была в какой-то мере ученицей. Ее игра, как и конечно, все ее поведение, была в исключительной мере формальной, и выбор падал на более образцовые композиции -- Бах, Корелли, Скарлатти, и временами Моцарт. Она предпочитала клавикорды пианино, но когда Кануэй проходил к последнему, слушала с мрачным и почти должным пониманием. О чем она думала понять было невозможно; сложно даже было определить ее возраст. Он бы подверг сомнениям то, что ей было за тридцать или до тринадцати; и все же, в странном роде, такое явное различие полностью не могло исключить ни одного ни другого.

Мэллинсон, время от времени приходивший послушать музыку по той причине, что не находил лучшего занятия, считал ее весьма озадачивающим явлением. "Я не могу понять, что она здесь делает," неоднократно говорил он Кануэйю. "Весь этот ламаитский вопрос еще ничего для пожилых людей вроде Чанга, но что в нем может привлечь юную девушку? Интересно, сколько она уже здесь?"

"Мне тоже это интересно, но эта одна из тех вещей, о которых нам вряд ли расскажут."

"Ты думаешь ей нравится здесь?"