Чтение онлайн

Опытный и целеустремленный представитель рушащегося порядка ХХ века обладал куда более оживленным качеством. Само обучение стало не традиционным, а прогрессивным, гораздо более прогрессивным, чем у любого другого класса. Новых людей обучили фундаментальным изменениям. Они перестали мириться с политической и финансовой жизнью вокруг себя, как только обнаружили, что их деятельность серьезно затруднена. Одновременно с появлением выразительного многозначительного слова «технократия» в мировой прессе (1932–1933) мы находим, например, инженера, профессора Майлза Уокера на собрании Британской ассоциации содействия развитию науки, который смело обвинял весь устоявшийся мировой порядок, пользуясь терминами инженерной эффективности. В сумерках общественного порядка инженеры, промышленники и физики обсуждали конструктивную политику. И тем самым они в нее вторгались. Одним из первых ученых, кто перестал «лезть не в свое дело» и занялся деловой психологией, стал профессор Содди.

Поначалу техники и бизнесмены слишком много говорили. К действиям же они приступили далеко не сразу. Им казалось, что политики и финансисты являются специалистами в своих областях и обладают глубокими знаниями. Техники и бизнесмены полагали, что политики и финансисты способны адаптироваться и что-то изобретать, как и они сами, поэтому требовали от тех решительных действий, не понимая, что условия, в которых живет банкир, делают его неспособным менять свои методы фундаментальным образом. Но это становилось очевидным по мере того, как катастрофа следовала за катастрофой. Новый тип должен был взять власть в свои руки. Только так у новых методов мог бы появиться шанс. Новые методы управления должны были вытеснить старые. Все большее число молодых людей, отказываясь от любых идей лояльности или сотрудничества со старыми административными институтами и все яснее осознавая свою цель, ставили перед собой задачу организовать ядра или ячейки по образцу, предложенному Де Виндтом, и связать их с другими ячейками.

Движение распространялось от мастерской к мастерской и от лаборатории к лаборатории с возрастающей скоростью, по всему миру. Аль Харан подсчитал, что уже к 1960 году семь восьмых авиаторов являлись членами Современного государства, а большинство остальных, по его же словам, оказались «по крайней мере, заражены теми же идеями». Такая инфекция зашла далеко и глубоко.

Там, где власть нечасто прибегала к репрессиям или не прибегала к ним вовсе, движение за спасение цивилизации развивалось открыто. Но поначалу оно столкнулось с серьезными противоречиями. Военные смотрели на ученых и техников, как на людей низшего сорта. Военные приказывали, а ученые и техники исполняли приказы. Так было заведено. Поведение обоих типов людей во время Мировой войны отражало рабскую покорность, а Версальский мир наступил еще до того, как человек окончательно разочаровался. Ученый XIX века представлял собой брюзжащего сноба, который мало что понимал за пределами своих конкретных исследований.

«Науки, – как однажды заметил Саймон Азар, – появились раньше, чем Наука!»

Научное мировоззрение стало поздним результатом, а не основной причиной систематического стремления к знаниям. Это было открытие, а не отправная точка. Наука учила людей, которые ей служили, и ученик узнавал больше, чем знал учитель. В научном мире существовал и существует непрекращающийся конфликт между достижениями и новыми исследованиями, и в XIX, и в начале ХХ века он оставался острым. Старшие сотрудники подозревали младших, мыслящих более широко, в нелояльности и препятствовали их продвижению. Старшие хотели, чтобы младшие оставались слепцами. Но после Мировой войны ученые были вынуждены начать рассуждать по-другому. Великий экономический спад продолжался, и научный мир крепко призадумался. Технические специалисты, благодаря более близкому подходу к практическим вопросам, значительно опередили «чистых» научных исследователей, особенно в отношении того, как применить конструктивное мышление к политической и социальной организации.

Даже во время военных действий в Китае существовали намеки на то, что химики, инженеры и врачи могут иметь иные представления, чем военные. После газовой стерилизации Токио и еще более после того, как одиннадцатая газовая атака на Ухань не привела к адекватным результатам, японские военные власти провели расследование возможности «экспертного саботажа», и конечный результат оказал определенное влияние на отношения между «научными» военными и гражданскими научно-техническими экспертами в Европе. Чаще всего именно последние оказывались по-настоящему гениальными и изобретательными людьми. Обнаружилось, что некритическая лояльность часто сочетается с общей тупостью. Власть оказалась перед сложной дилеммой: с одной стороны она имела тех, кто хотел, но не мог, а с другой, кто мог, но не хотел.

Кампания против пацифистских, подрывных и революционных идей набирала силу в тридцатые годы. В сороковые – превратилась в запутанное и утомительное преследование. Но бессвязность усилий порождала неэффективность. Попытки отсеять нелояльных сотрудников и студентов в технических вузах и свести преподавательскую профессию к тотальному послушанию провалились, потому что не нашлось способа отличать то, что должно считаться основной наукой, от того, что следовало считать предательством. Стремление уничтожить свободу в одной части человеческого мозга и вместе с тем деликатно обойти другие его участки, где мысль двигалась свободно и творчески, с самого начала было обречено на полный провал.

История, и в особенности общая история, склонна слишком много внимания уделять массе и контурам. Мы пишем, что «вся Германия возмутилась» или «надежды Азии рухнули». Но живые факты истории – это изменения в мышлении, эмоциях и реакциях миллиардов умов.

В предыдущих разделах мы в общих чертах поговорили о развитии «концепций сочетания»; идеология растворялась и уступала место другой идеологии, подобно облаку, которое собирается, тает и проходит по ментальному небу человечества. В книгах, предшествующих этим разделам, мы проследили растущее осознание возможного Мирового государства в мыслях разных людей на протяжении двух тысяч лет медленного пробуждения. Но изложение будет неполным до тех пор, пока мы не отвлечемся, по крайней мере, на одну главу, от широкого круга мнений. Пусть изменения в решимости коллективной воли отразятся на структуре индивидуальных переживаний, а мозговой шторм сформирует массивное структурное развитие.

Нужно опираться на наивный опыт собственного детства, чтобы уловить, хотя бы отдаленно, душевное состояние первооткрывателя, который обратил взор на всеобщее братство. Нужно рассмотреть жизнь какого-нибудь животного, скажем, своей собаки или пони, чтобы уяснить ограниченное существование человека в ранних цивилизациях. В своем окружении человеческая жизнь была так же устроена, как и жизнь любого животного. Город, река, поля, далекие холмы, храм, близкие друзья и странные далекие враги составляли полное и удовлетворяющее ВСЁ. Боги заслуживали доверия и несли ответственность, снимая таковую с ваших плеч. У животных имелись такие же души, как и у вас. Темноту и тени преследовали духи. В такой обстановке жили, любили, ненавидели и умирали бесчисленные поколения. Все становилось знакомым и понятным благодаря трюку персонификации. Ты привел незнакомца в свою семью – ты сделал его членом своего племени. Земля стала матерью, а солнце – великим отцом славы, марширующим по небу.

Эта удивительно запутанная история показывает, как человеческий разум начал сомневаться, допытываться, проникать под завесу уверенности и воображаемой окружающей безопасности. Возможно, его лишили этой уверенности. Скорее всего, сам он не стремился вырваться наружу или, во всяком случае, не видел в этом большой срочности.

Христианство сохранило для нас еврейскую Библию – драгоценную летопись беспокойных душ среди ограниченных условий давно ушедших веков, предшествовавших сложным механизмам, дальним путешествиям и логическому анализу. Она рассказывает, как человек вышел из Рая беспрекословного принятия, и его обуяло недоумение. Это позволяет нам сегодня мысленно приблизиться к состоянию давно ушедших сотен тысяч борющихся умов. Мозг начал замечать сорняки и колючки, тяжкий труд и ненадежность жизни. И он приложил огромные усилия, чтобы начать как-то объяснять самому себе растущее ощущение, что все не в ладу с этим миром. Историю пришлось драматизировать. До сих пор имелась только «персонификация», как средство постичь отношения и причины. Не существовало никакого иного способа заполучить общую идею, кроме как вообразить ее как личность. Странные мысли пугали. Казались потусторонними. Наши предки даже не осмеливались сказать: «Я думаю»; они должны были говорить «Я слышал голос» или «Слово Господне пришло ко мне». Потребовались огромные усилия, чтобы перейти от мысли о патриархальном племенном боге к более могущественному господствующему Богу. Люди не объединяли общества, люди идентифицировали богов. Монотеизм являлся первой формой Мирового государства во всеобщем сознании.

Каким отчаянным поступком стало для какого-нибудь внутренне испуганного человека поднять голос против местных старейшин и местного идола, провозгласив: «Нет Бога, кроме Бога!». Реакцией его соплеменников, все еще живущих в рамках общепринятых убеждений, на эту попытку выйти на широкие отношения могли быть презрение, веселье, раздражение, неприязнь или ужас и суеверный страх. Мы располагаем записанной историей Мухаммеда и его битвы с богами Мекки. Это более поздний и сложный пример того, что происходило в бесчисленном количестве мест и времен. Вдохновленный своей новой идеей человек бросал вызов социальному ментальному гнезду, из которого стремился вырваться.

Тот, кто видел свет и говорил просто и ясно, являлся лишь отдельным видом более крупного рода человеческих существ. Его разум работал иначе, чем у обычного человека, или просто был более лихорадочно активным. Другие оставались чудаками или просто идиотами. Дурака от просветленной личности было сложно отличить, потому что оба говорили о невероятных вещах.

Письменность появилась за тысячу лет до Рождества Христова, и она показала, что уже тогда сложилась давняя традиция обращения со странными и тревожащими исключениями. Насколько возможно заглянуть в прошлое, мы обнаруживаем, что повседневное спокойствие древнего сообщества регулярно нарушалось беспокойными личностями, которые странно ходили, странно жили, говорили необычно и сбивали с толку, побуждали окружающих странно себя вести и угрожали божественным гневом, предчувствуя зло. От них предпочитали откупаться. Кто-то это делал, проявляя почтение, кто-то – с пренебрежением. Неполноценные и несчастные находили утешение в странных речах. Правителям же, напротив, беспокойные личности не нравились. Богачи их не любили и боялись. Беспокойные личности раздражали и пугали того, кто мог себе позволить наслаждаться жизнью. Они казались какими-то извращенными, и, по сути, таковыми являлись. Если они заходили слишком далеко, племя выступало против них. С ними дурно обращались, окружали толпой и высмеивали. А если они и после этого не останавливались, тогда их бросали в тюрьмы, колотили и убивали.