Чтение онлайн

Мой двойник упомянул несколько разрозненных подробностей о методах выборов, но, поскольку в то время я полагал, что нам предстоит еще череда бесед, я не исчерпал своего любопытства на эту тему. Действительно, я был более чем немного озабочен и невнимателен. Религия Самураев пришлась мне по сердцу, и она очень сильно завладела мной… Но вскоре я бросился расспрашивать его о сложностях, возникающих в Утопии-модерн из-за различий между расами, и обнаружил, что моя внимательность возвращается (предмет этого диалога я вынесу в отдельную главу, ведь он этого достоин). В конце концов мы вернулись к деталям великого Правила Жизни, коему должен следовать всякий желающий стать Самураем.

Я помню, как после нашего разговора пошел обратно по улицам утопического Лондона, чтобы присоединиться к ботанику, ждавшему в гостинице.

Мой двойник жил в квартире в огромном здании – которое, насколько я мог сообразить, стоит там, где в нашем земном Лондоне находится Галерея Тейт, и, так как день был погожий, и мне некуда было торопиться, я пошел не по крытому механическому пути, а пешком по широким, усаженным деревьями террасам, которые следуют за рекой по обеим сторонам.

Был полдень, и мягкий солнечный свет долины Темзы, теплый и нежный, осенял чистый и благодатный мир. На набережной наблюдалось много народу. Люди шли без спешки, но, по-видимому, не бесцельно, и я так внимательно глядел на толпу, что если бы меня спросили что-либо о зданиях и террасах, окаймлявших реку по берегам, о башнях и колокольнях, торчащих к небу, я о них и слова не промолвил бы. Зато о людях я мог бы порассказать очень многое!

Никто из утопистов не носит черное, и, несмотря на часто встречающихся на лондонских улицах Самураев в форме, впечатления от толпы – яркость и многоцветье. Люди, экономные в расходах или не желающие тратить время на заботы о внешнем виде, носят робы из грубого сукна коричневого или зеленого цвета и белье из тонкой ткани, таким образом удовлетворяя требованиям комфорта в простейшей форме. В одежде же других, не принадлежащих к ордену Самураев, наблюдается величайшее разнообразие цветов и материи. Оттенки, получаемые красильщиками-утопистами, кажутся мне полнее и чище, чем обычный ассортимент цветов на Земле; тонкая отделка шерстяных тканей указывает на то, что Брэдфорд [41] в Утопии ничуть не отстает от своего земного собрата. Я сосчитал все цвета радуги, но преобладал определенно белый – очень уж их много было, туник и белоснежных платьев с полосами ярких оттенков. Часто попадались люди, стремившиеся имитировать в наряде покрой и алую оторочку одежд Самураев.

В утопическом Лондоне воздух такой же чистый и непыльный, как среди высоких гор; дороги сделаны из сплошного покрытия, а не из рыхлой земли; все отопление осуществляется электричеством, и уголь никогда не поступает в город; нет ни лошадей, ни собак, а потому нет и подозрения на уличные грязь и смог – то есть ничто не мешает рядиться в белое.

Под влиянием обязательной для Самураев униформы чтится простота покроя платья и у других граждан, и поэтому с особенной рельефностью выступает стройность и соразмерность телосложения. Почти все население рослое, ладно скроенное, внешне люди лучатся отменным здоровьем. У всех у них прямая, твердая поступь и ясность взгляда. В земном Лондоне я имею основание считать себя высоким и крепко сбитым, а здесь почувствовал себя маленьким и никчемным. Сколиоз, плоскостопие, недоразвитые ноги, неправильно сформированные кости, желтые или красно-кирпичные лица, тремор, кашель и чихание, преследующие на лондонских улицах, тут совершенно отсутствуют. Я видел очень мало стариков, и, на мой взгляд, в Утопии значительно больше процент зрелых людей в полном расцвете жизненных сил, чем у нас.

Я цепляюсь за это. Я видел здесь одного-двух толстяков – они тем заметнее, что редки. Но морщины?.. Встречал ли я в Утопии-модерн хоть одну плешь?

Люди здесь серьезнее подошли к физической науке, чем мы, и взаимодействие между ней и жизненным обиходом у них теснее, чем у нас. Они знают, что им следует делать и чего нужно избегать, как надо предупреждать болезни и как бороться с отравой, накапливающейся в организме и притупляющей его отзывчивость. Жители Утопии сохраняют зубы и здоровое пищеварение, избегают подагры, ревматизма, неврастении, гриппа – признаков разложения, сгибающих позвоночники у мужчин и женщин и покрывающих их лица морщинами. Среднюю продолжительность жизни они продлили за пределы семидесятилетнего возраста. Когда же наступает старость, она проходит быстро и легко. Лихорадочная земная спешка и умирание, начинающееся раньше, чем закончилось созревание, заменены у них длительным периодом здоровой зрелости.

Утопия-модерн – страна зрелых людей. Излишний романтизм, эротомания, экзальтация и жажда приключений, магистральные в мире, где господствовало бы юношество, уступили в ней серьезному раздумью, сознательной и могучей впечатлительности, широкому пониманию жизни. И при всем том – юность и тут занимает выдающееся место. Среди мужчин с лицами, облагороженными мыслью и житейским опытом, среди женщин с ясным взглядом бросается в глаза молодежь с вызывающими взорами, со светлыми улыбающимися лицами, здоровая, крепкая, в красивых, ярко окрашенных нарядах…

Учение и воспитание в Утопии длятся до двадцатилетнего возраста; год посвящается путешествиям, а многие остаются студентами хоть до двадцати четырех и двадцати пяти лет. Большинство, правда, продолжает учиться всю жизнь, но, по общему убеждению, воля частью атрофируется, если к двадцатилетию человек не начинает какого-либо ответственного дела. Однако полный расцвет жизни начинается не раньше тридцати лет. Мужчины женятся между тридцатью и тридцатью пятью годами, женщины выходят замуж в более раннем возрасте, но и они редко становятся матерями ранее двадцати пяти лет. Большинство женщин-Самураев обзаводятся детьми между двадцатью семью и тридцатью пятью годами. От семнадцати до тридцати лет жители Утопии увлекаются любовью, и это увлечение составляет в это время главный интерес их жизни. Им предоставляется большая свобода действий, чтобы их воля могла свободно расти. По большей части дело кончается браком, и любовь уступает место какому-то особому более продолжительному интересу, хотя, действительно, бывает любовь и между мужчинами в летах и свеженькими девушками, и между юношами и более зрелыми женщинами. Именно в эти самые изящные и прекрасные годы жизни можно увидеть такую свободу в одежде, какую позволяет атмосфера Утопии – и грубые, яркие воля и воображение юности проглядывают в орнаментах и красках.

Фигуры появляются передо мной, на мгновение овладевают моим вниманием и минуют, уступая место другим. Вот идет смуглая маленькая еврейка, красногубая, в янтарном платье, с темно-малиновым цветком – не знаю, настоящим или бутафорским – в черных волосах. Она проходит мимо меня с бессознательным пренебрежением; и вот я гляжу на ярко улыбающуюся голубоглазую девушку, высокую, румяную, с теплыми веснушками, одетую, как сценическая Розалинда [42] , и весело разговаривающую с белокурым юношей, послушником Правила. Мимо проходит рыжеволосая мать в наряде Малого правила – в зеленом платье, с темно-бордовыми ремнями, перекрещивающимися между грудей, и двое детишек в легких сандалиях тянут ее за руки с обеих сторон. Вот двое мужчин с коротко остриженными бородами, в темно-синих мантиях, небрежно накинутых на плечи. Оба смеются самым заразительным смехом, они не принадлежали к ордену – может быть, это художники-Созидатели. За ними прошел Самурай, весело беседующий с девочкой лет восьми, одетой в светло-голубое платье.

– Но ты мог бы вернуться еще вчера, папа, – попрекала она его.

У мужчины было волевое загорелое лицо, и перед моим мысленным взором пронеслась картина: заснеженный пустынный горный склон, вечер, и на этом склоне – одинокая фигура человека, любующегося далекими звездами…

А вот серьезный человек в длинном, отороченном мехом халате, может быть, купец, обсуждает какой-то серьезный вопрос с приказчиком в аккуратно скроенном пальто лилово-голубого цвета с серебряным шитьем. Но что за экзотический лик у этого уверенного в себе и сметливого молодого клерка? Оглянувшись, я замечаю его иссиня-черные прямые волосы. Он, похоже, китаец… Его появление живо напоминает мне о том, что мой двойник успел поведать о расовых отличиях в Утопии-модерн.

Над сферой стихийных желаний и потребностей душа человека пребывает в постоянном колебании меж двух конфликтующих импульсов: желанием утвердить свои индивидуальные различия, желанием уникальности и страхом одиночества. Человек хочет выделяться, но не слишком, и, наоборот, стремится слиться с группой, с каким-то большим числом, но не безгранично. Сей мучительный компромисс проходит нитью через все аспекты жизни: люди следуют моде и в то же самое время отворачиваются от заготовленного для них общего мундира во всех отраслях своей деятельности. Предрасположение к образованию групп и к изобретению новых групповых образований – одно из свойств человеческой натуры, одна из великих естественных сил, которые должны быть использованы государственными деятелями – и против которых в то же самое время эти деятели должны устраивать прочные плотины. Предметом социологии является изучение этих группировок, бытующих как в реальности, так и в идеале, на которых в значительной степени основываются взаимные отношения друг к другу, личное поведение и политические расчеты людей.

Род и свойство группировок, к которым тяготеют те или иные мужчины и женщины, определяются отчасти – силой и восприимчивостью личного воображения, отчасти – духом идей, которые в рассматриваемый срез времени господствуют в обществе. И мужчины, и женщины выказывают большое разнообразие стремлений в этом отношении, в зависимости от врожденного или благоприобретенного предрасположения к той или иной общественной группе. Естественным социологическим стремлением человека, по-видимому, является порыв сгруппироваться по племенам, избираемым довольно неопределенным критерием – точно так же собаки, каким бы унизительным ни показалось сравнение, сбиваются в стаи. Следите за руками – как собаку можно «переориентировать» на верность хозяину вместо склонности к группировке, так и социализирующий порыв человека может быть перевоспитан и более того – преображен. Границы такого преображения определяются силой и широтой личного воображения каждого индивидуума, а также его потребностью в ответных симпатиях со стороны других индивидуумов.