Чтение онлайн

Мои воспоминания обрываются. Мне кажется, что очертания марева вдруг изменились, что оно каким-то образом слышит мои воспоминания и реагирует на них. Вот до чего может дойти больное воображение. Ну, какое дело мареву до моих воспоминаний?

Приходится снова делать усилие, чтобы поймать оборванную нить мысли... Да, глаза Ольги с золотистыми искорками, от которых разбегаются первые легкие морщинки, когда она смеется. Ее глаза всегда улыбались. Даже тогда, когда Глеб сказал: "Предки, я люблю вас. Но надо же когда-нибудь предоставить чаду свободу делать собственные ошибки". Он улыбнулся, но тут же плотно сжал губы. Я уже тогда заметил у него эту привычку - все время плотно сжимать губы, поджимать, даже прикусывать нижнюю. Но ненадолго. Пухлые губы опять наивно и доверчиво приоткрывались...

– Я решил окончательно. Буду поступать на астронавигаторский, - сказал Глеб.

– Мы ведь уже говорили об этом...

– Но ты меня не убедил. Когда-то сам Борис Михайлович сказал, что я умею думать быстрее, чем...

– Нельзя переоценивать себя, сынок, - как можно мягче произнес я. Каждому хочется это делать, особенно в молодости, каждый цепляется за все, что подтверждает его самомнение. Поэтому возрастает опасность переоценки. Молодой человек пылко мечтает, ему трудно отделить мечту от реальности. И, мечтая, он завышает свою значимость в обществе, свои способности и возможности. Надо все время помнить, что истинна только цена, которую тебе назначают другие. Ибо она определяется тем, что ты можешь дать людям. А это и есть то, что ты стоишь на самом деле...

Всегда, когда я волновался и старался говорить проще и понятнее, моя речь менялась к худшему. Я никак не мог избавиться от словосплетений, одно из которых должно было объяснить второе, и в конце концов растерянно умолкал в надежде, что слушающий окажется понятливым.

Глеб понял меня, но согласиться не хотел. Он потер подбородок, на котором начинали прорастать жидкие, закрученные жгутиками волосинки:

– Мне не нравится электромеханика, папа. У нас в семье уже есть один электромеханик. И потом я...

У него чуть было не вырвалось "способен на большее". Профессия "инженер-космонавт" Глеба не устраивала. Ему не давали покоя лавры Бориса. Он хотел начинать с того же, что и командир "Омеги" Борис Корнилов, а не оставаться на вторых ролях, как я. И надо же было Борису сказать как-то, проиграв подряд две партии в шахматы Глебу: "Ты умеешь думать быстрее, чем я". Пожалуй, своему сыну он не сказал бы такого. Воздержался бы...

– У тебя нелады с геометрией, - напомнил я.

Глеб вскочил со стула, глаза сузились, голос стал хриплым:

– Вечно ты вспоминаешь о деталях. Подумаешь - геометрия.

Ольга тронула меня за рукав, напоминая, что мы условились не доводить беседы с сыном до "точки кипения".

Я умолк, и тогда сын сел на стул боком, подогнув под себя правую ногу, чтобы быть повыше и принять ту задиристую позу, которую я так не любил. Его лицо цвета незрелой черники - он недавно ездил с товарищами в горы побледнело от волнения. Он сглотнул слюну и сказал:

– Да, ты не убедил меня, и я сделаю по-своему.

Глеб все же добился своего - поступил на астронавигаторский. Через год, накопив "хвосты", перешел на электромеханический. Учился он все хуже и хуже.

Скоро Глеб перестал переживать из-за каждой "тройки". Он уже не боролся за первые места, зато научился находить виновных в своих неудачах. Потом он привел в дом высокую худощавую девушку с капризным ртом и длинными ногами. У нее было худое остроносое лицо с ямочками на щеках.

– Познакомьтесь. Это - Ирина.

Он произнес ее имя так, чтоб мы сразу поняли: Ирина - не просто знакомая.

Ольга радушно улыбнулась, но в следующий момент выражение ее лица изменилось: улыбка осталась, радушие исчезло. Я проследил за взглядом жены, направленным на сапожки Ирины. Они были оторочены диковинным светло-коричневым мехом. Ольга напряглась, подалась вперед:

– Элегантно. Давно не видела ничего подобного.

Я достаточно изучил Ольгу, чтобы сразу же уловить в ее голосе недобрую настороженность. Девушка тоже ощутила ее. Отвечая, она смотрела не на Ольгу, а на меня:

– Да! Это не синтетика! Настоящий, натуральный мех! Куница. Ну и что?!

В ее словах явственно сквозил вызов.

Пробормотав наспех придуманное извинение, я поспешно вышел из комнаты. Только самые заклятые модницы в наше время отваживаются надеть естественный мех. И для чего? Ведь синтетика и красивее, и прочнее. Кто же станет губить животное ради моды? Таких варваров осталось немного.

Мне было ясно, что сын не уживется с ней.

Они расстались менее, чем через год. На Ирину расставание не произвело никакого впечатления, словно она разводилась не впервые. Глеб проводил ее до такси. В тот день он выглядел почти веселым. А затем помрачнел, плохо спал ночами, осунулся.

Кое-как он закончил электромеханический, некоторое время слонялся без дела, и я упросил Бориса взять его к нам стажером. Сначала Глеб обрадовался и форме астролетчика, и тому, что будет летать с прославленным Корниловым. Потом его стала тяготить моя опека.

– Отец, истины тоже устаревают, - говорил он мне, вытягивая губы трубкой.
– То, что было хорошо для твоего времени, не годится для моего. А потому не лезь в мою жизнь со своими мерками.

Я молчал. Ответь ему что-нибудь сейчас, и он перейдет в другой экипаж.

Помню, каким негодующим Глеб прибежал ко мне, когда получил выговор "с занесением" от начальника управления. Он потрясал скомканной бумажкой, потом швырнул ее на стол, кое-как разгладил и крикнул:

– Читай это... это...

Он не находил подходящих слов, чтобы выразить свое возмущение.

– Я же предупреждал тебя. Ты постоянно нарушаешь правила техники безопасности...

– Значит, ты знал, что готовится приказ?! Знали...
– Он слишком волновался.

– Поговорим позже, когда ты успокоишься.

– Нет, сейчас! Сию минуту!

– Ну, что ж, изволь. Правила безопасности одинаковы для всех нас. Их создавали, чтобы выполнять.

– Казенные фразы!

– И тем не менее они точны, сын.

– А ты... Ты поддерживаешь эту... подлость? Чуть что - и приказ. А ведь ты говорил мне и другие так называемые "прописные истины". Например: "из каждого правила бывают исключения", "нужно уметь быть снисходительным к ошибкам других..."

"Не только говорил, но и делал их. Для тебя, - думал я.
– Да, сынок, это называется отцовской слабостью. А если по совести, то "отцовской слепостью". Надо было предвидеть последствия, можно было их предвидеть. А я позволил тебе больше, чем позволят посторонние. Я прощал тебе то, что другие не простят..."