Чтение онлайн

Мой противник на несколько шагов отлетел в сторону.

Наступила тишина. Было лишь слышно, как Катушка тяжело поднимается с земли. Он подошел ко мне, держа в руке увесистый камень. И тут Павка Бык заорал:

— Положи камень, гадюка!..

В этот вечер я одиноко бродил вдоль причалов. Арбузы на парусных дубках чернели, как пушечные чугунные ядра. Светила луна, и свет ее был печален и золотист в трепетной морской дали.

Я обошел весь порт и в конце концов вышел к портовой дамбе. Открытое море колотило в нее огромными белыми кулаками. Находись здесь со мной Верка, она, вскрикивая, как чайка, ловила бы руками клочья шипучей пены… А может быть, неподвижно стояла под солеными брызгами и снова выдумывала бы свои девчачьи миры с летающими цветами…

Я с тревогой думал о ней. По словам Катушки, Верка нужна им для сбыта каких-то вещей. А потом по букве воровского закона они жестоко разделаются с ней…

В эту ночь к себе домой я не вернулся.

Я пришел к Верке, с зарей. Она жила возле завода, в семье нашего квасовара дяди Илюши, в маленькой комнатке. Там, над Веркиной кроватью, висела фотография, вырезанная из местной газеты: «М. Д. Томас — один из организаторов Красной гвардии в Одессе», а в углу, где когда-то была икона, висел кораблик, подаренный Верке итальянскими моряками.

Не смея взглянуть в глаза подружки, я передал ей послание. В нем писалось:

Верка разорвала послание на мелкие кусочки:

— Зачем принес?

— Затем, чтобы остерегалась.

— А где взял писульку? Или шпане продался?

— Я?..

Не ответив, Верка ушла. Я так и остался стоять с открытым ртом, как вороненок, выпавший из гнезда.

В этот день на работе все валилось из моих рук. Я все думал о Верке. Неожиданно, во время обеда, она сама подошла ко мне улыбаясь.

— Мир! — сказала она.

Я обрадовался. Но радость моя была недолгой. Ведь шпана там, в Эстакадном переулке, не думает шутить… Пожалуй, мне надо раздобыть финку. Я должен неотступно и днем и ночью ходить следом за Веркой и, чуть что, сразиться с компанией Быка.

А Верка сказала:

— Обо мне не беспокойся… И Томасу ни одного слова… Слышишь?

— Слышу… Верка, я что-нибудь придумаю!

— Ну и придумывай.

И я на самом деле придумал. Я оставил завод и решительно направился в Арбузную гавань. В Эстакадном переулке все были в сборе.

— Ха, вернулся… Ну, что там с Веркой? — спросил Катушка.

— Не придет, и все тут, и сказала, что отдает мне свое место. Я согласный! — объявил я.

Сначала меня долго и подозрительно разглядывали. Никто не произнес ни одного слова. Затем повернули лица в сторону Быка и ждали, что скажет он.

— А что же, человек он дельный, — видали, как вчера залепил Катушке?

Павка усмехнулся. Теперь он, в свою очередь, оглядел каждого из своих дружков, несколько дольше задержал взгляд на Катушке и вынес решение:

— Принятый!

— Потеряли пятак — нашли четвертак! — крикнул Курица и захлопал в ладоши.

— И дней целую пазуху сохранили. Пришлось бы с Веркой нам повозиться. Знаю, мне бы вы, гады, велели… — сказал Ванька Пика, довольный случившимся.

— Помалкивай! — оборвал его Бык. Он поднялся и сделал мне знак глазами следовать за ним.

В развалинах оказался скрытый кусками жести вход в подземелье. В полной темноте мы прошли несколько метров и очутились в пазухе катакомбы, освещенной светом фонаря «летучая мышь».

— Ведет на Княжескую улицу… Только там обвал… Не пройти… А здесь у нас, видишь, лампа… И мангал есть… — доложил Павка. Он вытащил из какой-то расщелины бутылку водки, поставил возле мангала и продолжал уже шепотом: — Если что с Катушкой получится, не спускай… Лепи гада по глазам… В атаманы рвется… Думает, легко обо всем кодле заботиться…

То ли от щемящей тишины подземелья, то ли от затхлого воздуха кружилась голова. Слова Павки стали звучать невнятней, глуше, словно доносились издалека. Я только понял, что этой ночью мы заберемся в обувной магазин на бывшем Александровском проспекте, а завтра чуть свет в дорогу на север, к другому морю…

Другое море?.. Интересно, какое оно, это другое море? Наверное, не синее. И не голубое. И, может быть, даже не зеленое. Скорей всего, оно серого цвета, как сумерки поздней осени… Но и на нем есть корабли. Там, на севере, я сбегу от своих новых дружков к морякам на судно: ведь когда-то я плавал юнгой.

А наше море — прощай.

Времени до вечера было много. Я бродил по городу в глубокой задумчивости. За мной увязалась Мунька, и я нисколько этому не удивился. Все собаки мгновенно привязывались ко мне. А день звенел всеми своими звонами, шумел всеми своими шумами и белел всеми своими неторопливыми облаками.

Я не знаю, как это вышло, но мои ноги сами собой привели меня к знакомым стенам завода. Я видел, как из проходной вышел механик Новиков, страстный любитель голубей, и, прежде чем следовать дальше, остановился и стал по привычке глядеть ввысь. Там парила одинокая агатовая голубка. В это время из заводских ворот с лихим грохотом выкатила пароконная площадка с цилиндрами газированной воды. На козлах сидел Савва Токарев в кепке задом наперед и кнутом под мышкой. Заметив меня с высоты козел, он прокричал что-то нелестное о нарушителях трудовой дисциплины и сердито хлестнул лошадей.

В ответ я равнодушно отвернулся. Знал бы Савва, на какой я стал путь, так бы и грохнулся с козел на землю.

Но я уже ничего не мог сделать. Передо мною как бы стояли две чаши весов: на одной лежала кража, в которой я должен был принять участие, а на другой — Веркина жизнь…

— Вот какие наши дела, Мунька, — невесело произнес я.

Но Мунька исчезла.

— Мунька!

Никакого ответа. Я так и ушел без нее.

На Старопортофранковской улице судьба, как назло, вновь столкнула меня с Саввиной площадкой.

— Сейчас же возвращайся! — приказал Савва.

— Нет, не вернусь! — С этими словами я вскочил на подножку проходящего мимо трамвая.

Савва страшным голосом гаркнул на своих кобыл и догнал трамвай.

— Ты о чем думаешь? На работу не пришел… Там Верка убивается… — Он ткнул меня кнутовищем в грудь и повторил: — О чем думаешь?..

Мне не пришлось ответить, о чем я думаю. На мое счастье, показался встречный трамвай, и Савве пришлось свернуть в сторону.

«О чем думаешь?» Я ни о чем не думал. Вернее, не хотел ни о чем думать. Гнал прочь от себя все мысли. Меня лихорадило. На губах выступила какая-то шершавая горечь. В Арбузной гавани я съел целый арбуз, но горечь не прошла. Когда я вернулся в Эстакадный переулок, сумерки уже курились своей прохладной лиловой дымкой. Гасли последние краски дня. С востока ползли тучи, и оттуда тянуло дождевой сыростью.