Чтение онлайн

— А когда нас нет, заниматься можешь и в комнате, — милостиво разрешил отец.

Но Зинаида Петровна недовольно поглядела на мужа:

— Зачем же? И в кухне неплохо…

— Пусть в комнате, — повторил отец. — А то будет сидеть на кухне и не услышит, как кто-нибудь в дверь вломится… Забыла, как у соседей ковер унесли?..

Лешка улыбнулся:

— У нас на Скумбрийном никто не запирает дверей!

Зинаида Петровна подозрительно поглядела на Лешку и постучала по столу рукояткой вилки.

— Не запирают, — повторил Лешка. — А часы деда лежат на этажерке. И сережки бабкины изумрудные!

— Ступай на кухню, устраивайся… — переглянувшись с женой, снисходительно улыбнулся отец, — и не болтай глупости про сережки.

— И не открывай на кухне окно, — добавила Зинаида Петровна.

«Какие же это глупости, если все рыбаки честные люди?» Он вошел в кухню, вспомнил наказ Зинаиды Петровны об окне и раскрыл его настежь, может быть, назло ей…

Над городом сгущались сумерки. В самую крышу дома уперся рог бледного месяца. Зажглись звезды. Такие же звезды горят сейчас над Скумбрийным. Там в этот вечер, наверное, дует левант — рыбный ветер. Может быть, он пригнал к берегу запоздалый косяк скумбрии, и рыбаки очаковских артелей вышли на ночной лов, к острову… Хорошо жарить такую скумбрию над костром, на вертеле…

Лешка напился из-под крана и задумался.

На кухне было как-то тесно, жарко. Кухня… Разве нет для него другого места в просторной квартире отца?.. Ну что ж, кухня так кухня… Главное — школа! Из-за школы дед и решился отпустить Лешку к отцу… А город хороший, корабельный…

На другой день отец привел Лешку в школу.

— Иди прямо к директору. О тебе уже говорили с ней, — сказал он, остановившись у ворот. — Ступай, не бойся!

— Я не боюсь, — ответил Лешка.

Но это было неправдой. Пока он проходил школьный коридор, его сердце тревожно билось. Примут ли? Должны принять! Непременно. Ведь с ним занималась Ольга, племянница бабки Ксении, ихтиолог, до прошлого года жившая с ними на острове. Ну что же, Лешка, смелей! Но чувство, словно он взобрался на высокую скалу и никак не может подняться выше, захмелев от развернувшегося перед ним простора, заставило Лешку остановиться. Голова кружилась.

С замирающим сердцем он предстал перед директором школы, пожилой женщиной.

Директор школы поглядела на него пытливо, строго…

«Провалюсь», — пронеслось в голове Лешки.

Но к концу дня, вернувшись домой, он весело проговорил свое «трам, трам» и поспешил поделиться с Зинаидой Петровной радостью:

— Зинаида Петровна, меня в школу приняли! В седьмой.

— Да? — донесся из комнаты равнодушный голос Зинаиды Петровны. Она немного помолчала, а затем ворчливо спросила: — Что ты там шебаршишь на кухне?

— Я ничего… — сказал Лешка, и радость его погасла. Потом к нему пришел отец. Глаза у него были тяжелые, хмельные.

— Приняли, — сказал он, — ну вот и учись. Останешься в городе. Желаю! — Он приложил руку к сердцу, хотел улыбнуться, но губы его только судорожно покривились.

— Э, нет… — усмехнулся Лешка. — Я на остров вернусь… Буду ученый и рыбак… А ты, дед говорил, сапожник?

— Мастер я… Сапожной артелью заведую, поправил отец и испуганно покосился на дверь.

Лешка рассмеялся:

— Зинаиду Петровну боишься?

— Помолчи, Лешка.

— Отец, а был ли ты рыбаком? — вдруг усомнился Лешка. — А если был, так возвращайся на Скумбрийный…

— Сказать легко…

Отец снова поглядел на дверь, приложил палец к губам и вышел в коридор, заметно покачиваясь.

«Пойду погуляю», — посидев на кухне еще минут двадцать, решил Лешка.

Он надел куртку и спустился вниз, на улицу.

Шел и думал: как бы обрадовались сейчас дед и бабка…

Лешка долго бродил по городу. Акации приветливо склоняли над ним свои ветви, посеребренные светом месяца. Прохожие с улыбкой глядели на Лешку, так открыто и ясно было лицо мальчика.

«Я школьник!» — пело все в Лешке.

Над городом проплывали легкие облака и тут же исчезали в дали морской. В гавани рокотали высокие портальные краны. Стояли на причалах суда Италии, Индии, Греции, и от них шел пряный, терпкий запах их жарких, дальних морей.

Лешка до самых полночных склянок бродил вдоль причалов, а затем направился к пассажирской пристани. Там он присел на скамью и неожиданно уснул, порой вскидывая то одну, то другую руку, и каждый, проходящий мимо него, безошибочно мог сказать, что мальчику снится море…

Так он спал часа два, пока ветер береговой ночи не прикоснулся к нему своими влажными прохладными пальцами.

Проснувшись, Лешка по портовому спуску поднялся наверх и вышел на Гаванную улицу, безлюдную в этот час, как его остров Скумбрийный.

Лешка все еще чувствовал радость. Как жалко, что он не может петь. А домой к отцу не хотелось… На углу Театрального переулка он помог девушке, продавщице бубликов, занести в пекарню пустые корзины. Потом поднял бетонную урну, опрокинутую хулиганами. Поправил на стене какого-то дома виноградную лозу.

Рассвет застал Лешку в городском сквере. Он подметал аллеи, сплошь усыпанные золотыми листьями клена. Старик садовник, доверивший Лешке свою метлу, стоял, прислонившись к стволу платана, и благосклонно поглядывал на добровольного помощника. Метла в руках Лешки пела как утренняя волна…

— Отвечай, почему ты ушел? Для чего? С какой целью? Все имеет свою цель… — Белое лицо Зинаиды Петровны розовело, стало красным и, наконец, покрылось испариной. — Без цели ничего не делается, — продолжала она. — Говори же, какая цель была в твоем похождении? Может быть, у тебя завелись ночные дружки? Ведь никто не посылал тебя на улицу в ночь… Никто не звал…

— Звал! — ухватился за эту мысль Лешка.

— Кто? Отвечай! — Красивые синие глаза Зинаиды Петровны, теперь неприятно потускневшие, испуганно глядели на Лешку.

Лешка усмехнулся. Довольный испугом мачехи, он с дерзким и таинственным видом ответил:

— Звезды позвали… Ночь… Ну, море…

В городе становилось холоднее. Желтела листва. Часто менялись ветры. А затем снова потеплело. Лешка даже купался с Васей Сомовым, с которым крепко подружился в школе.

Вася Сомов жил в том же доме, что и Лешка, на Карантинной улице. Маленький, курносый, серьезный с виду, он на самом деле был веселым и добрым мальчишкой. Его отец, китобой, большую часть года находился в плавании.

— Знай бьет кашалотов в Антарктике… Отец говорит, поглядишь на них в океане — молиться хочется, такие они красивые.

Тогда они сидели на лузановском пляже. Прислушиваясь к шуму зыби, Вася продолжал:

— Отец там, а я здесь с мамой и сестрами, Таней и Славкой. Живем дружно, одно плохо — площадь у нас малая. Всего вместе с кухней восемнадцать метров. А вот у твоих целых пятьдесят. Отобрать у них хотели лишнее. Тогда они тебя выписали…