Чтение онлайн

– Вы же только что с дороги, милочка? А я не угостила вас, не пригласила присесть. Как это неучтиво с моей стороны!

– Не стоит беспокоиться… – улыбнулась я и добавила с нажимом в голосе, -.. МИЛОЧКА. Я не устала. К тому же мне пора. Слуги, надеюсь, уже купили дом, который мне приглянулся. Дома и поем.

И встала. Ответ мой был, несомненно, верхом неучтивости и неуважения к хозяйке, его следовало бы назвать даже оскорблением по отношению к госпоже де Шеврез, за что нормальная бы аристократка попыталась бы вырвать мне глаза. Но сообщение о том, что я в состоянии, едва появившись в Париже, тут же купить понравившийся мне дом и сразу же расположиться в нем, то есть, разом приобретя и всю тамошнюю мебель и утварь, по-настоящему всполошили герцогиню. Ибо во Франции нет людей безразличных к денежному состоянию ближнего своего, а появление богатой провинциалки, по мнению парижан, дает умному человеку шанс покопаться в ее кошельке. Мысли госпожи де Шеврез не надо было читать – они были написаны на ее лице.

– Простите, синьора! – воскликнула она. – Как я могла забыть! Ваша прабабушка была богатейшей женщиной! Помнится, мой прадедушка говорил, что ей принадлежат десятки замков по всей Европе, несчетное число лесов и пашен. Это все теперь ваше, да?

Если бы мне принадлежали только эти пустяки. Эта овца даже не представляла истинной величины моего богатства. Но я не стала отвечать. Я сказала голосом холодным и властным:

– Было не очень приятно познакомиться с вами, герцогиня. Я всего лишь три часа в Париже, пришла засвидетельствовать свое почтение к вам первой – и вижу, что ошиблась в ожиданиях. Вы не сможете меня представить ко двору и не научите меня современному этикету. Честь имею откланяться.

С тем и ушла, провожаемая растерянным взглядом господи де Шеврез и слыша ее мысли:

«Мерзавка! Ну, погоди! Сегодня же напишу кардиналу о твоем появлении – и он примет меры. Подумаешь – Аламанти…»

Все стало на свои места: госпожа де Шеврез только играла роль политической интриганки, с которой будто бы борется кардинал Ришелье – тот самый юный Арман-Жан, которого я совратила в бытность свою фавориткой короля Анри Четвертого, дабы уравнял он себя с его Величеством и понял, что властители государств сделаны из того же мяса и полны того же дерьма, что и обычные смертные. И теперь вот Франция пожинает плоды того давнего разврата: король Луи Тринадцатый стал фигурой номинальной при своем первом министре кардинале Ришелье, а великая противница их обоих госпожа де Шеврез оказалась на деле всего лишь провокаторшей, с помощью которой выявляются неугодные властям люди. Удивляло не это. Странно было то, что верный слуга королевы Анны пресловутый мушкетер д'Арамиц числится в близких знакомцах госпожи де Шеврез, которая играет роль главного врага супруги короля французского. И встретиться с ним мне в этом доме не суждено.

С мыслью об этом и о том, что проблема выбора между д'Арамицем и д'Атосом разрешилась сама по себе, я спустилась по ступенькам в прихожую бывшего дворца герцогов де Шеврез и, выйдя на улицу, поспешила к Лувру, где уже меня ждал последний мой кучер, дабы показать найденную им квартиру.

Хотя… если признаться честно… Не будь я столь спесива в тот момент, проглоти я спокойно это дурацкое слово МИЛОЧКА из уст хозяйки дома, вполне могло бы оказаться, что я гораздо раньше узнала бы о заговоре, который плелся против меня уже в то время. Но я была еще слишком юна и слишком глупа в обыденном, чтобы сдержать гнев, всколыхнувший меня при произнесении этого слова этой дурой. Я поспешила домой в твердой уверенности, что и с кардиналом договорюсь, и с королем найду общий язык, и с королевой, конечно же, стану подругой, и с неразлучной тройкой королевских мушкетеров, и с гвардейцем Порто пересплю и по очереди, и вместе.

«В конце концов, они просто люди, а я – Аламанти…» – думала при этом.

Квартира, в которую меня привел кучер, оказалась на относительно широкой по парижским меркам улице Луи Святого, где жили в мое время лишь люди знатные, но в новое правление изрядно потесненные богатыми буржуа, имеющими где-то на окраинах лавки и мастерские, а здесь проживающие со своими толстыми супругами, которые целые дни проводили в разговорах на улице, обсуждая кареты вельмож, платья их жен, пересказывая друг другу точно те же сплетни, которыми потчевала меня госпожа де Шеврез в течение двух с половиной часов, которые я провела в доме этой мерзавки. Все это я поняла и оценила за те десять минут, что прошла по улице от дворца, где меня встретил кучер, до моего нового дома – и поняла, что это место действительно в Париже самое удобное для житься: и до Лувра недалеко, и до заставы Сан-Жевье меньше часа пешего хода. Прошла мимо почтительно замолкающих при моем появлении и тут же за спиной шушукающихся новых соседок, распахнула дверь и поднялась на второй этаж, из которого, как сказал мне кучер, выселили почти всех прежних жителей, оставив из сердоболия до завтрашнего дня лишь одного безногого, за которым прибудут родственники и отвезут в какой-то другой дом.

Молодеющая на глазах Юлия сидела у окна в самой большой комнате этажа, где стояла большая кровать с балдахином, и при свете падающего на ее руки заходящего солнца и масляного светильника подшивала тяжелые темно-зеленые с золотыми лилиями шторы.

– Зачем это? – спросила я, ибо чувствовала раздражение от голода.

Юлия вскочила.

– Сейчас принесу печеную утку с гречкой и черно сливом, – быстро выпалила она, сделав при этом небольшой книксен, а потом быстро ответила и на мой вопрос. – Шторы шью, чтобы с улицы никто не заглядывал к вам, синьора.

Она говорила точно то, что думала. Всегда. Это была идеальная служанка.

Я улыбнулась ей и разрешила сбегать к хозяину дома на кухню за уткой, вином и хлебом. А потом, поев, оставила и ей пару кусков на закуску.

– Вы очень добры, синьора, – сказала Юлия, принимаясь за трапезу. – Я никогда не ела таких кушаний, когда была замужем. Во всем селе уток у нас ел на Рождество только пастор. Остальные выращивали птицу и про давали ее в Турине.

О годах своего замужества Юлия мне не рассказывала. Да я и не расспрашивала ее об этом. Хотя времени для подобных разговоров в замке Сен-Си было хоть отбавляй. Сейчас она хотела поговорить со мной, рассказать о прожитых без меня годах, но мне в этот момент не хотелось ее слушать. Я думала о том, что д'Арамиц все-таки будет моим, пусть даже и не в доме госпожи де Шеврез встречу я его. И д'Атос никуда не денется. Ибо я почувствовала, что после еды хочу либо спать, либо мужчину. Силы вернулись ко мне, растревоженное родами лоно зажило, и ноги мои готовы обнять бедра любого мужчины.

– Твоя комната где?. – спросила я.

Она что-то ответила, но я не стала слушать, приказала:

– Расстели мне постель и раздень меня.

Юлия уложила шторы грудой на подоконник и, сняв с постели тоже зеленое с золотыми лилиями покрывало, аккуратно сложила его. Движения ее были неторопливы, грациозны. Недавно еще дряблая шея светилась из-под ниспадающих кудрей молочным цветом, создавая гармонию с пышной грудью ее и округлыми литыми бедрами. Судя по всему, в года замужества своего была она наливным яблочком, как называли в нашей деревне женщин, от взгляда на которых у мужчин ныли зубы и текла слюна, как у бешеных собак. Просто удивительно, как из тонких, костлявых, словно выпотрошенные куры, девчат вырастают аппетитные красавицы с сочными губками, упругими попками и жадными до удовольствий руками.

Когда Юлия принялась раздевать меня, я стала помогать ей, но, тронув рукой ее руку, вдруг ощутила ответное движение навстречу – легкое, почти незаметное. Она тут же одернула руку и, обойдя меня сзади, принялась развязывать шнуровку на моей спине, молча и тяжело дыша при этом.

«Какая она красивая! – думала при этом служанка. – Господи! Как я ее люблю!»

– Что? – спросила я вслух.

И тогда Юлия мне впервые в жизни соврала.

– Я говорю, шнуровка затянулась, – сказала она срывающимся голосом. – Разрешите, я попытаюсь развязать зубами.

– Возьми нож со стола, – сказала я, – и разрежь ее к чертям собачьим.

– Как? – испугалась она.

– Вот так, – ответила я твердо. – А потом сорви с меня это платье. Разорви на клочки.

Я почувствовала холод лезвия между лопаток и легкость в плечах. Платье мое Юлия снимала нежно, так.

словно оно было не пропахшее дорогой тяжелое бархатное с златотканым узором, утяжелявшим его, а легкое, как облачко.

Тогда я сама, схватив себя за плечи, сдернула его с себя и повернулась лицом к оторопевшей Юлии. Глаза ее сияли, в них стоял восторг.

– Господи! Вы вся светитесь! – воскликнула она. – Как икона!

И тогда я прижала лицо ее к своей груди…

Любовь женщины к женщине сильнее и выше любви между женщиной и мужчиной. Ибо она греховна в сути своей и случается наперекор воле Господа, как вызов высшим силам, как торжество внезапно и на короткий момент времени подобревшего Сатаны. Нет у женщины ничего, кроме языка и пальцев для того, чтобы дарить удовольствие своей подруге, но и нет более искусного и боле нежного орудия, сотворяющего эту ласку. Ибо женщина проникает в подругу свою не только органами своими, но и душой, всеми чувствами своими, всей сущностью своей, как звук одного музыкального инструмента вплетается в звук другого, отчего звучат они совсем уже иначе, богаче и ярче, превращая однообразные движения смычка ли, пальцев ли в целый мир, волшебный и прекрасный.