Чтение онлайн

— Иди есть! — звал его Гриша. — А то вылью собакам!

— Выливай, — отмахивался тот.

Гриша складывал первое и второе в одну посудину, ставил повыше, чтобы не достали собаки, и шел в палатку. Худяков потом ел у себя в шалаше, уже впотьмах, а разговаривал с собаками.

— Чо, Шайтан, глаза таращишь? — добродушно спрашивал он. — Устал на цепи-то сидеть, брательник? Ничо, стемнеет — отпущу… Я тоже тут с вами как на цепи…

Или вдруг отмахивался от суки, шикал на нее, иногда коротко и глухо смеялся:

— Чего лижешься-то! Чего?.. Эх ты, баба есть баба, все бы тебе лизаться…

Я давно уже снял замок со склада со взрывчаткой и не просыпался по ночам. Иногда посмеивался над страхами Гриши, который многозначительно хмыкал — дескать, поживем — увидим. Осенью мне надо было отсылать контрольные работы по трем предметам, и я каждый вечер сидел до двенадцати. Гриша по-прежнему не ложился без меня спать, сидел на своем ящике, курил, вздыхал, ерзал. Однажды ему, видимо, надоело глядеть мне в спину, и он уверенно сказал:

— Слушай, Мельников, бросай ты свою учебу. Давай лучше поговорим. Все равно иностранным собкором тебе не быть.

— Почему? — рассмеялся я. — Ты что, пророк?

— Эх, Витька… — вздохнул Гриша. — У тебя мозги не те, хоть в голове масло есть… Чтоб за границей работать, надо иметь четкий, правильный и сухой… да, сухой! ум, понял? Без сырости. А у тебя в голове такого намешано — винегрет…

— Поваром я успею стать, — съязвил я, — как некоторые, знающие английский…

— Салага ты, — беззлобно бросил Гриша, — Хошь, я тебе сейчас такое покажу…

Он встал с ящика, поставил его на ребро и взял топор. Но потом кинул его в угол и отвернулся.

— Пошел ты, знаешь, куда?.. — проворчал он и, раздевшись, лег спать.

Через неделю, как приехали зимовщики, Гриша, обычно вставший раньше всех, влетел в палатку, разбудил меня и сказал:

— Худяков сбежал! Беги, проверяй склад!

— Как… сбежал? — не понял я. — Куда?

— А черт его знает! Я продсклад уже проверил. Нету пяти килограмм сухарей и пачки сахара. Понял? Ушел с собаками. В шалаше ни ружья его, ни мешка…

— На охоту, поди, — предположил я.

— Черта, на охоту! На охоту он мешок не берет.

Я вышел на улицу и сначала заглянул в шалаш Худякова. Спального мешка, который ему выдали в партии, не было. У входа сиротливо торчал кол, наполовину перегрызенный клыками. Я побежал к складу взрывмате-риалов. Там все было на месте. Дверь закрыта на палочку. В начатом ящике патроны не тронуты. Остальные ящики были с заводскими пломбами.

На завтрак Гриша подал битых Худяковым рябчиков.

— Ешьте, — буркнул он, — теперь не скоро дичь увидите…

— Кстати, а где Худяков? — спросил Пухов.

— Ушел, — отрубил Гриша. — И спальник казенный уволок…

После завтрака кто-то из зимовщиков сбегал в избу Худякова, но его и там не оказалось. Его ждали вечером, ночью, но напрасно. На следующее утро Пухов начал ругаться.

— Зима на носу, изба не готова, — выговаривал он зимовщикам. — А этот… куда-то сбежал.

Через три дня, так и не дождавшись Худякова, зимовщики начали строить избу сами. Шесть недостающих рядов уложили в один день и приступили к перекрытию. Их псы, видя, что драться больше не с кем, стали грызться между собой, однако собачьи скандалы проходили вяло и скоро утихли. Собаки разбрелись кто куда, а один кобель, худой и вовсе не драчливый, вдруг зачах, перестал жрать и только поскуливал, лежа в срубе. Ладецкий посмотрел ему в пасть, в глаза и, подозвав хозяина, сказал:

— Ну все, дружок, иди расстреливай его. Чумка.

Кобеля расстреляли и закопали в одном из подполов Плахино. Через день чумка обнаружилась еще у двух собак. Зимовщики забеспокоились. Дули в глаза псам сахарную пудру, поили отварами, прогоняли трех еще здоровых на вид кобелей в тайгу искать траву, но собаки скулили, жались к людям и одна за другой чахли.

— Ну только вернется эта сволочь! — грозили они Худякову. — Мы ему устроим! Можно ведь было сказать, что чумка у собак началась. Нет, паскуда, только своих спасает…

— Если заболели — говорить поздно, — одергивал их Ладецкий. — Правильно сделал, что своих увел. Может, и спасет…

Пухова их ненависть к Худякову волновала больше всего.

— Мужики! — призывал он. — Бросьте шуметь. Знаете же, что за болезнь. Всех собак косит — стоит одной заболеть. Не он — вы ее сюда завезли…

— Ты что, защищаешь его? — возмущались зимовщики. — Нашел кого защищать!

— Да мне плевать на ваших собак! — резал Пухов. — Вам же зимовать вместе, постреляетесь из-за барахла…

Худяков пришел через две недели. Худой, обросший, грязный. На лице одни глаза сверкают. Собаки не лучше — ветром качает, переболели, но выжили. Шайтан пришел сам, суку Худяков принес на руках. Сразу же к Пухову.

— Дай корма. Крупы, тушенки, сгущенного молока… Зарплаты мне не надо…

— А чем я людей кормить буду? — взвился начальник. — Где-то полмесяца прогулял, а теперь — дай!

— Мне должны завезти продукты, — сказал Худяков. — Перед ледоставом обещали… Дай! Верну… Собаки сдохнут — мяса не добуду. Лицензии твои пропадут…

Зимовщики встали на дыбы: не давай! Мяса сами добудем! Петлями ловить можно! Однако Пухов пошел на склад, открыл дверь и бросил:

— Бери…

Худяков не спеша снял с веревки мешок, прошел в склад, насыпал несколько килограммов гречки, бросил поверх нее банок десять тушенки, несколько пачек сухого молока, сахару и яичного порошка, небрежно вскинул мешок на плечо и, уходя, сказал:

— За мной не станется… Если хотите — шкуру могу отдать, есть у меня одна…

— Избу кончать надо, — ответил Пухов. — Мужики неделю со стропилами возятся…

Худяков развел костер возле своего шалаша, повесил ведро над огнем и стал варить собакам пищу. Шайтан тянулся мордой к хозяину, беззвучно выл, страдальчески морщил нос. Муха лежала неподвижно и смотрела перед собой слезящимися глазами. Я не выдержал, взял на кухне несколько теплых еще оладий и подошел к собакам. Худяков стрельнул в меня красными, воспаленными белками глаз, однако смолчал. Шайтан поймал оладышек на лету и, не жуя, проглотил. Сука долго обнюхивала, переворачивала лепешечку с боку на бок, затем тихонько стала есть, отгрызая кусочки коренными зубами.