Чтение онлайн

— Так, проблемы с дальними родственниками. Это бывает в больших семьях! — и Франческо отвернулся.

Мне показалось, что на его лице было написано разочарование. Или сожаление. Но больше мы о фамильном поместье не говорили.

Чтобы замять неловкую паузу, я принялась рассказывать о своей семье, о роде Хряпуновых, о городе Задвижске и прапрадеде — предводителе дворянства. Вначале мой рассказ не вызвал в моем спутнике ни отклика, ни интереса. Но я понимала: есть мучительные, назойливые мысли, которые пьют нашу кровь охотнее, чем придуманные Дракулы — из своих безропотных киножертв. Моментально утихомирить палачей, живущих в твоей голове, невозможно. Ничего, пусть Франческо немного отойдет, и потихоньку начнет реагировать. Поэтому я бодро продолжала повествование о Хряпуновых в инертной тишине, надеясь, что Кавальери-младший не думает сейчас обо мне с раздражением: "Ну и зануда!"

Сейчас почти сошла мутная волна неизвестно кем, когда и почему присвоенных дворянских титулов. Уже не возникает тягостного ощущения, что к началу ХХ века в стране существовало только два класса: дворянство — сплошь князья, а кто не князья, те — великие князья, да ужасный, неумытый, патологически жестокий пролетариат, совершивший спьяну революцию и перебивший всех князей. Но и сегодня какая-то отчужденность повисает в воздухе, если собеседник рассуждает о своих дворянских корнях. Сразу начинаешь подозревать: может, он сам такое ничтожество, что ему и гордиться-то нечем, кроме предков? Вот со стороны Франческо не ощущалось никакого снобизма по поводу древности собственной фамилии: он любил и уважал предшествовавших ему Кавальери и одновременно подшучивал над поколениями предков с доброй иронией, без детской зависти и показного пренебрежения. До чего же европейское восприятие родовитости отличается от российского! Мои родичи, например, вечно то ссорятся, выясняя, кто из них самый прямой потомок, то роются в каких-то фолиантах, консультируясь, возможно ли унаследование титула по материнской линии. Тоска! Мало мне сумасшедших домочадцев, за мною еще и маньяк охотится.

Вспомнив об этой недавней "радости" моего существования, я похолодела. Затормозив на полуслове, я оборвала историю о браке последнего славного представителя грузинского рода Троглодидзе с матерью тети Жо. А это была прелюбопытная история: началась она с обоюдного страха молодых людей раскрыть перед окружающими собственную знатность. Оно и понятно: время-то было какое — тоталитарная эпоха, древность рода не поощрялась. Дети разных народов, но одного, опального класса усиленно изображали "своих": походы на танцульки, субботники-воскресники, митинги-демонстрации, грубая полуграмотная речь, и прочее. Но однажды невеста застала жениха, спрятавшегося в закутке, с томиком Бальмонта. Неизвестно, пытался ли жених выкинуть "компромат" в окно или, героически зажмурившись, ожидал возмущенной отповеди со стороны победившего пролетариата. Но бабуля не совладала со вспыхнувшими чувствами. Словом, они пали друг другу в объятья и разрыдались. Потом уже оба сознавались, что любовь родилась именно в тот момент, изгнанье их сроднило, а до того было легкое обоюдное презрение и мысль о необходимости обезопасить себя путем брака с тупым существом из низов. На описании пыльной кладовки, где родилось горячее чувство, под всхлипывания обретших друг друга княжеского сынка и дворянской дочки, я и осеклась.

Франческо внимательно посмотрел на меня и повел в какое-то ночное кафе, где усиленно подливал мне вина, заказал двенадцать коктейлей, заинтересовавших меня названиями или рецептами. Я перепробовала их все. К тому же бармен оказался славный, разговорчивый малый, и он с охотой объяснил, какие коктейли когда пьются, какие бодрят, а какие расслабляют. Я сломалась на категории, которая называлась "night cup". Франческо деликатнейшим образом отвез домой пьяненькую меня. Он, правда, попытался повести синьорину еще куда-нибудь повеселиться, но она относительно твердо заявила: "Данке шен! Мы уже веселились!" Ответ по-немецки Франческо добил. Он проводил меня домой и, кажется, был не прочь остаться, но я не позволила.

Все мои супернравственные родственницы, точно ангельский строй, возвышались в тот момент над моими размякшими мозгами. Их хор голосил: "Нельзя! Ты, Соня Хряпунова, не должна так опускаться! Помни о чести и достоинстве всего семейства! Приличная девушка не должна выказывать примитивной похоти, а только сложность и загадочность души! Мужчины все коварные соблазнители! Он решит, что ты дешевая русская шлюха, работающая в галерее для отвода глаз, и зарабатывающая на ловле иностранцев!" Последний аргумент подействовал сильнее остальных. Я остановила руки Франческо, нежно снимающие бретельки платья с моих плеч, и ласково, но неумолимо вывела расстроенного Кавальери за дверь. Здесь мы попрощались, а я села перед телевизором и стала уныло жать на кнопки дистанционки. Не могла же я позвонить Дармобрудеру в седьмом часу утра и пьяно-сытым голосом сообщить, что я ужасно плохо себя чувствую, у меня, мол, еще шок не прошел от вчерашнего кошмара. Так и окончилась первая ночь с вошедшим в мою жизнь прекрасным принцем.

Утренний сон мой трудно было назвать спокойным. Телефон я отключила после первых же звонков, дверь в прихожую закрыла, отключив и дверную "пищалку". Но Оськин стук преследовал меня даже во сне. Когда вместо ночного сна приходится отсыпаться днем, встаешь совершенно разбитым: тени вокруг глаз, волосы стоят дыбом, во рту точно сапожная мастерская открылась. В таком чудном облике я и предстала перед ребятами, насмерть их напугав. Слава Богу, мужики быстрее переходят к делу. Вот будь на их месте Ириша, она бы сперва часок поохала по поводу моего похмелья, потом бы часа три расспрашивала про подробности ночной гулянки, и только после этого заговорила на интересующую нас тему. А парни довольно быстро поняли, что мне надо дать придти в себя и выложили свои предположения.

Обсудив с Оськой и Даней степень моей беззащитности от преследования неизвестного психа, я направилась принимать ванну с солями, контрастный душ, поливитамины и все, что угодно, лишь бы отвлечься от новых и странных для меня ощущений: будто внутри, между ребер, у меня обжигающий уголек. Из-за этого мне плохо, и время тянется невыносимо медленно — так всегда бывает, если что-то болит. Я уже скучала по Франческо, мне хотелось немедленно увидеть его. Или хотя бы со вкусом, подробно вспомнить все-все, происходившее ночью. Но отдохнуть, перебирая, как разноцветные ракушки, минуты этой ночи безумств, мне было не суждено.

Я еще не успела высушить волосы после ванны, как зазвонил телефон, и тошнотворный голос Дармобрудера потребовал от меня привезти образцы рекламного проспекта, причем сегодня же!

— Ты понимаешь, какая это важная вещь?! — визжала трубка, как истерический комар, — Как ты можешь ее дома держать?! Тебе что, на собственный интерес на…плевать? Не понимаешь, что это единственный шанс? Итальянцы ведь и сорваться могут с крючка, соображаешь? Куда мы тогда с этим добром? Надо их брать, пока тепленькие! Так что немедленно, упаковываешь и едешь, и никаких отговорок, что, мол, завтра!

— Ну почему именно сегодня! — взмолилась я, — До сих пор терпело, а до завтра не выдержит, рассыплется! Может, побудете человеком, а, босс?

— Повторяю, ни-ка-ких отговорок! — гнусавил телефон, — Сейчас же. Успеешь к вечеру, к концу дня. Даже если припрешься к восьми, буду сидеть и ждать, но тогда-то ты у меня получишь! Вплоть до увольнения!

— Ори-ори, — мрачно посоветовала я в трубку, издававшую нервные гудки, — Тебе все равно некем меня заменить! Я — твоя последняя надежда!

Когда у шефа припадок рвения, спорить с ним бесполезно. Конечно, меня трудно назвать покорной или хотя бы исполнительной работницей: я никуда не побежала, чтобы поспеть к концу рабочего дня, через два с половиной часа. Я разозлилась и решила подготовиться к вынужденному выходу на работу неспешно и по порядку. Сначала надо было приготовить себе завтрак, по времени больше напоминавший поздний обед или ранний ужин. Аппетита не было, кофе казался хиной, яйца всмятку так моментально стали крутыми, что им бы позавидовал крестный отец любой мафии. Еще более мерзкие ощущения доставила первая за день сигарета. Потом долго-долго пришлось расчесывать волосы, укладывать их то так, то этак. Наконец, шевелюра покорилась несложному требованию хозяйки: "Лежать!!!" Теперь лицо: нос шелушится, губы потрескались, глаза заплыли. Чайные компрессики на глаза, увлажняющий крем, массаж физиономии. Такое тщание в обращении с лицом мне совершенно не свойственно. Но сейчас я преследовала одну цель — оттянуть выход на улицу. Тем не менее, понимала, что испытания не избежать, и в конце концов с отвращением собралась и вышла из дома.

На лестнице, по счастью, я столкнулась с Даней и Оськой: они направлялись ко мне. Ох, как стало стыдно за собственную беспамятность! Ведь Ося заботится обо мне, словно брат родной, а я веду себя так, будто он папаша-тиран, и для меня главное — вырваться из-под опеки. Не обнаружь он меня в моем жилище, да к тому же мое долгое отсутствие — пара часов минимум — и у Оськи случился бы нервный срыв. Я, приседая от чувства вины, точно нашкодивший Прудон, залепетала про срочные дела на работе, деспотизм Дармобрудера, внезапное выпадение сознания, помешавшее позвонить и предупредить о моем отъезде и закончила клятвенным обещанием скоро-скоро вернуться и испечь Оськин любимый пирог с рыбой. Парни выслушали мои извинения без всякого интереса, а Гершанок, естественно, тут же начал меня укорять в легкомыслии: