Ужасное наследство
Шрифт:
Всё разъяснило письмо, которое Анна получила через неделю после вернувшейся телеграммы. Письмо ей написал отец Серафим. Анна сохранила его тоже, так что я могу предоставить вам дословно послание священника.
Дорогое дитя, милая Аннушка!
Я знаю, что довелось тебе почувствовать при получении столь печального известия о кончине твоей бабушки, незабвенной Аграфены Емельяновны. Я соболезную и глубоко скорблю вместе с тобой. Но некое утешение приносит мне то, что ныне покойная твоя бабушка в самом конце своей жизни пришла-таки к вере, несмотря на свои принципы и занятие знахарством, что, конечно, большой грех. А теперь крепись, Аннушка, потому что это не все плохие вести в данную минуту. Скончалась твоя бабушка, Аграфена Емельяновна, не дожив до сорокового дня со смерти сына своего убого Митрофана, царствие ему небесное. Умер тот при обстоятельствах весьма загадочных. И хоть не пристало мне об этом говорить, но видно без дьявольских происков тут не обошлось. Вспомни рисунок, что бабушка отняла у тебя перед тем, как отправить в Москву, подальше от деревни. На рисунке том твоя матушка, ныне покойная, царствие ей небесное, нарисовала место страшное. Место, где выход есть из царства Люцифера. Там пес сатаны по поляне бегает, вход охраняет. Кто из смертных увидит того пса, помечен будет. Не жить ему долго на белом свете. Ожидает его смерть скорая, непонятная. Вот и Митрофана блаженного нашли в лесу, недалеко от места проклятого. Был он абсолютно гол, а тело покрыто мелкими укусами или порезами, казалось крови совсем в нём не осталось. Но ведь сатана почему-то дал пожить срок немалый твоей матери покойной, по сравнению с другими несчастными. Девять месяцев дал прожить он ей, и тебя, Аннушка, на свет Божий впустить позволил. Что за судьба уготовлена для тебя, дитя, не ведомо мне. Только видно не будет она лёгкой и счастливой, коли нечистый в неё вмешался. Но, думаю, молитвы усердные и вера в сердце смогут отсрочить злые происки. Молись, дитя, и да прибудет с тобой Бог. И я буду молиться за тебя денно и нощно. Да прибудет с нами Господь Всемогущий.
Отец Серафим.
Смятение и страх опять заполнили душу Анны. После разрыва с Янко, после смерти бабушки, она осталась без поддержки близких людей. Ни с кем девушка не могла поделиться сомнениями и болью. Если бы Андрей заметил, как дорог ей! Если бы они смогли быть вместе. Анна совсем было решилась на откровенное объяснение. На признание, что любит его. Но всё откладывала. « Вот завтра обязательно. Хорошо, ещё денёк подожду и тогда. Какой-то он грустный и уставший. А вдруг он просто посмеётся надо мной? Как я потом на глаза ему попадаться буду? А если у него уже девушка есть, не знает никто про него ничего. Нет, потом, на следующей неделе обязательно с ним поговорю». – Мысленно металась Анна.
Андрей, надо сказать, выглядел постоянно озабоченным. Он даже внешне изменился. Вся его холодность и равнодушие исчезли, уступив место растерянности и беззащитности, словно с ним или с кем-то из его близких людей произошло несчастье. Внешний лоск сошёл, и таинственность тоже. Мужчина похудел, можно сказать, что и постарел как бы сразу на несколько лет. Месяцы шли чередой, нанизывались один за другим на нитку жизни. Ничего не менялось в жизни Анны. Не происходило до тех пор, пока Андрей не привёз в клинику родную сестру Софию. Сказать, что окружающие были в недоумении – не сказать ничего. Весь персонал был в шоке. Как ему удалось в течение почти девяти месяцев совмещать работу и уход за человеком, впавшим в летаргический сон? Да ещё болезнь отягощалась беременностью. Почему он не обратился за помощью к специалистам? Конечно, Андрей – непревзойдённый знаток в области акушерства и гинекологии, но летаргия! Одно только звучание слова вызывает мистический трепет. « Какой ужас – заснуть и проснуться, например, через двадцать пять лет. Уже и дети твои вырастут и родители глубокими стариками станут, а ты всё такой же. А если вообще не проснёшься никогда? И что они там чувствуют, интересно, в этом бесконечном сне. Может, блуждают по лабиринту из сновидений, слышат наши голоса, а выход найти не могут. И кричат нам, кричат, только мы не слышим их. Словно в радиоприёмнике волны разные». – Думала Анна, ошарашенная новостью. «Хорошо, что я ещё с любовью к нему не полезла. До любви ли ему? Бедный Андрей. Позволил бы ты мне быть рядом, чтобы помочь разделить твои горести. Ведь не справиться мужчине одному с ребёнком маленьким и лежачей больной. А я люблю тебя, и готова на всё, лишь бы тебе легче стало».
Когда Софию, сестру её ненаглядного Андрея привезли в реанимацию после кесарева сечения, Анна даже на секунду боялась отойти от кровати женщины. Ну, женщины – это, конечно, с натяжкой сказано. Скорее девчонки, совсем молоденькой, хотя состояние, в котором она пребывала уже долгие месяцы, наложило печальный отпечаток на её внешность. Лицо словно потеряло краски, румянец исчез. А широко открытые глаза, которые когда-то были небесно-голубыми, будто выцвели, стали тусклыми и мутными. Анюта ловила каждый звук её дыхания и неожиданно поняла, что София смотрит прямо на неё, видит её. От изумления Анна замерла. София зашевелилась, губы её дрогнули. Она пыталась заговорить. Анна присутствовала при чуде! «Девять месяцев человек провёл в летаргическом сне и проснулся в полном разуме! И со всеми физиологическими рефлексами! Надо срочно бежать, рассказать Андрею! Как он будет счастлив! Он, по-моему, не ушёл ещё, а всё в детском отделении с племянницей». – Судорожные мысли засуетились в голове Анюты, обгоняя одна другую. Она зачастила, низко наклонившись к Софии: «Всё хорошо, всё теперь очень хорошо. Вы пока спокойненько полежите, а я за Андреем сбегаю. Он здесь в больнице с Вашей доченькой в детском отделении сидит. Девочка у Вас такая красавица, говорят, родилась, прямо ни в сказке сказать, ни пером описать. Вы только не волнуйтесь, тихонечко полежите, хорошо? А я сейчас». Анна сорвалась с места и бросилась в детское отделение за Андреем. Если бы она оглянулась на Софию тогда, может, увидела бы ужас на её лице от осознания случившегося? Может она бы осталась с ней рядом и моя сестра не умерла? Может, да, а может – нет. Короче, дальше было то, о чём я уже рассказал вам, читатель.
София умерла.
Часть третья. Мара.
Мара (др. англ. mare-кобыла) в скандинавской мифологии демон, садящийся по ночам на грудь и вызывающий дурные сны, сопровождающиеся удушением под весом демона, отчего сами дурные сны начали носить имя кошмара. Греки знали этого демона под именем эфиальта, а римляне – под именем инкубона. У славян эту роль играет кикимора (родств. слово). Считается, что Мара мучает не только людей, но и домашнюю скотину, например коней, овец. В славянской мифологии – богиня смерти, так же способная насылать болезни и кошмары. (Википедия).
1.
Мы с Анной забрали из клиники рождённое Софией дитя на четвёртые сутки. Горе ненадолго заглушило мою болезненную тягу к ребёнку. Но, как только сестру приняла земля, весь мой мир сосредоточился на чудесной крохе. Кем я был для неё – дядей, отцом? Неизвестность пугала меня. Но ещё сильнее страшил вопрос – позволят ли органы социальной опёки удочерить девочку одинокому молодому мужчине?
Анна не догадывалась, что является для меня палочкой – выручалочкой. Я интуитивно знал, что ради меня девушка готова на любую жертву. И воспользовался этим, чтобы чудо - дитя навсегда осталось со мной. Не любя и не желая молодую доверчивую девушку, я обрёк её на годы страха и отчаянья и, как избавление от мучений – смерть.
Расписались мы тайно от знакомых. В клинике никто не узнал об этом событии. Быстро оформили отпуска, благо администрация нам не препятствовала и сразу пошла навстречу. В больнице понимали, что после пережитого потрясения оперировать я временно не мог. Анна сослалась на срочный отъезд на Псковщину, чтоб уладить вопрос с наследованием дома её бабушки. И мы тут же занялись документами на удочерение Марии.
Да, мы назвали её Мария. В православных святцах имя переводится как «госпожа». Более правильной представляется другая версия: Мария означает «горькая», «упрямая», «отвергающая». Я – глупец надеялся, что имя сумеет защитить от зла. Впрочем, чем я в неведении отличался от своей покойной бабки?
Бюрократическая волокита обошла нас стороной, и без препон через месяц мы официально стали родителями. В заботах о ребёнке моё отношение к Анне становилось теплее. Я почувствовал, что начинаю видеть в ней желанную женщину. Я восхищался, как девушка свежа и хороша собой, несмотря на бесконечные хлопоты по дому и недосыпание. Как она заботлива и нежна к малышке и ко мне. Какой любовью и преданностью светятся её глаза. С каждым днём я жаждал её всё сильнее. И природа взяла своё.
В нашу первую ночь Мария вела себя на редкость спокойно. Дитя безмятежно спало, не прерывая захлестнувшее нас, чувственное наслаждение. Я и представить не мог, что Анна разбудит во мне такой необузданный ураган страсти. Мне было трудно остановить пробудившееся во мне желание обладать возлюбленной ещё и ещё. Я, с трудом сдерживая себя, оттягивал момент оргазма, чтобы дольше дарить женщине наслаждение и самому испытывать его. Совершенно опустошённые и бесконечно счастливые мы заснули только под утро. Пробуждение произошло одновременно, словно невидимая рука выбросила нас обоих из постели. В квартире стояла непривычная зловещая тишина. Только в водопроводных трубах монотонно шумела вода. Мы кинулись к детской кроватке. Она была пуста. Мне не описать ужас, который я испытал в тот момент. Лицо Анны залила смертельная бледность. Я резко схватил жену за плечи и, сильно встряхнул и выдохнул с ненавистью: «Что ты с ней сделала?» Анна замотала головой и тяжёло зарыдала. И вдруг я услышал тихий смех. Он шёл от балконной двери. Бросившись туда, я увидел, что Мария без пелёнок лежит на бетонном полу, и глаза её широко открыты. Не могу вам точно объяснить поразившее меня чувство. Просто на короткий миг мне показалось, что это взгляд не грудного ребёнка, а готового напасть хищника.
Я решил, что нам необходимо уехать из Москвы. Не на Псковщину – родину покойной матери Анны, а в заповедник – в дом, завещанный моей бабушкой. Я уговаривал Анюту, что ребёнку будет лучше среди лесов. Там экология не загрязнена промышленными отходами и транспортом, которого становилось с каждым годом всё больше. Да и времена начались смутные. Стояла осень девяносто восьмого. Отголоски августовского дефолта продолжали сотрясать столицу. А в заповеднике среди покоя лесов в старом доме жили мои родители. Они были бы рады нашему приезду и помогли бы с девочкой. Анна смогла бы работать вместе со мной в местной больнице, а с Марией будет нянчиться моя мать.
Так я уговаривал Анну, но скорее пытался убедить себя в необходимости переезда. После необъяснимого обнаружения Марии на балконе не происходило ничего необычного. Я раскаивался и понимал, что зря обидел жену. Она не смогла бы причинить зло ребёнку, ни при каких обстоятельствах. Анна любила дитя, словно сама родила его. Всё же я убедил её, и мы стали собираться в дорогу. Оформили увольнение в клинике, взяли только необходимое и тронулись в путь.
Нас никто не встречал. Я не хотел заранее волновать мать и отца, поэтому не дал телеграмму о приезде. Так же они не знали и о смерти Софии. Я не сообщил им, потому что желал уберечь стариков хоть на время от страшного потрясения.
Мы сошли с поезда, и я пристроил Анну с ребёнком на вещах в маленьком заплёванном зале ожидания. Там было так же холодно, как и на улице, но от осеннего пронизывающего ветра грязное убежище защищало. Сам я отправился искать машину или любое другое средство передвижения, лишь бы добраться до дома в заповеднике.
На вокзальной площади не наблюдалось ни транспорта, ни людей. Быстро вечерело. Ветер гнал по небу тяжёлые рваные тучи. Сорванные с деревьев листья вились по земле яркими жёлтыми спиралями и с шуршанием бросались мне под ноги. Тревога сжимала сердце. Я уже жалел о поспешном решении перевезти семью в эту глушь.