Чтение онлайн

Итак, сидят на скамейке, не разговаривают, вздыхают...

– О-о-ох, - вздохнул тяжело толстый, поглаживая пухлыми ручонками свой пузень (точно у него что-то опасное в пузне, какой-то сосуд под высоким давлением, точно газовый баллон, потому он и поглаживает - боится, чтобы не взорвался!)

– О-о-ох, - тут и худой следом простонал жалобно, всё чего-то доскребая ногтями в своей яме на месте живота.

Наконец, толстый, еле дыша, спросил тяжёлым басом:

– Ты что не спишь-то?

– Жрать охота!
– ответил худой писклявым голоском.
– А ты что?

Толстый поморщился, услыхав писклявый голос худого. Еле-еле ответил:

– Объелся: целого порося съел. Да, лишку оказалось. Тяжко теперича.

– А...
– Голодный глянул ошалело своими крокодильими глазищами на брюхо сытого, словно на диковину какую-то иностранную, но быстро остыл, фыркнул носом и снова завздыхал.

Молчат, думают, охают...

Вот, значит, уважаемый читатель, почему они не спят-то этой ночью: толстый, значит, объевшись, а худой, стало быть, наоборот - через чур голодный. Ну, естественно, какой уж тут сон - это же настоящие мучения! И эти их страдания в какой-то степени, значит, сблизили их. Вот потому и сели они на одну скамейку, почувствовав, видимо, горемычное родство. Вот так драма! Так, что же будет дальше...

А Червяк вдруг как петух жареный дёрнул вверх волосатую голову с совсем уж неприлично чёрным рылом и пискляво проорал:

– Ох, и жрать охота-а-а!

Толстый даже подпрыгнул от неожиданности.

– Да перестань ты, дурень большеротый! Слышать не могу о жратве!

Голодный в ответ только чмокнул ртом.

– Говорю тебе, объелся - целого порося съел! Имей совесть, бестолочь!

Голодный фыркнул носом. А нос его фыркает не из-за того, что там чего-нибудь есть, а из-за того, что заросший весь, да так заросший, что воздуху пробиться наружу только с большим трудом, да фырканьем и удаётся (это я ещё раньше узнал, когда худой один раз так дунул через нос, что из двух его сопл вылетели пушистые рощицы, в которых, может быть, какие-то животные и обитают, только я их не разглядел)!

– Ох, и вкусный оказался, - продолжал, брезгливо морщась, басить толстый, - зараза такая поросячья!
– И даже кулачки сжал, положив их на пузень.
– Оторваться никак не мог, пока всего не одолел. Аппетит-то у меня хорош, да и пожрать я люблю вкусно. А здесь самая, что ни есть, вкуснятина земная - порося запечённый, да с яблоками! Ох, и лакомый оказался, чертёнок хрюкающий! А теперича вспомню его и дурно становится.
– Толстый снова стал охать и поглаживать пузень.

– А я от поросёночка-то не отказался бы сейчас, - пропищал голодный, громко глотая слюни.

– Да, перестань ты, кишка слюнявая!
– дёрнулась на плечах голова у толстого.
– Тебе радоваться надо, что не объелся как я, не задыхаешься как я, не пучит тебя как меня и не дурно тебе как мне! Говорю же тебе, меня мутит при одном только упоминании о жратве! А ты про какую-то жратву пищишь! Дуралей ты тараканий, ей богу!

– Ага...
– Голодный громко заскрёб ногтями рёбра.
– Ага...
– снова повторил он в пучеглазом раздумье.
– Но как-то не радостно отчего-то мне... а от чего - уже два дня понятно: жрать охота...

– Да, перестань ты, кашалот писклявый!
– На этот раз у толстого вместе с головой и плечи дёрнулись с какой-то желейной отрешённостью.
– Говорю же тебе, мне дурно становится об одном только упоминании о жратве! Прямо, забудь про неё. Прямо, нет её и никогда не было!

– Два дня назад была одна картоха большая, да уж больно незаметно она как-то проглотилась!
– Худой развёл растерянно костлявые, волосатые руки.
– Я и сам-то не понял, как... И куда... Вроде, в меня, а я и не почувствовал совсем... Как-будто куда-то в пустоту провалилась! Помню: вот она есть, - он сложил перед собой плоские, как лопаты, мозолистые ладони лодочкой, приблизил к ним свой открытый крокодилий рот и застыл так на несколько секунд.
– И вот уж её сразу - нет!
– Закрыл рот, громко стукнув зубами, опустил руки, вздохнул.
– А больше ничего не было два дня, ни единой крохи. А порося, запечённого с яблоками, я вообще никогда и в глаза-то не видел!
– Худой стал давиться слюнями.

– Да перестанешь ты, кишка лягушачья, об этой бестии свинячьей мне напоминать! Совести у тебя нет!

– Ага, целых два дня ничего во мне нет: ни совести, ни картохи, ни крохи самой махонькой - ничего! Одно только есть: жрать охота! Ох, как охота-а-а... Ох, как долбит-то по всем моим пустым организмам эта дубина голодная! Ох, как долбит-то она...

– Ну и бестолочь же ты худосочная! Говорю же тебе: радоваться тебе надо, что ты в жизни не видел запечённую эту салопупку поросячью, что ты не объелся этим чертёнком лакомым, что у тебя пузища такого как у меня нет, что ты худенький, лёгонький, воздушный весь какой, прямо как ангелочек! Чего же ты не радуешься-то, а пищишь мне всё об этой проклятой жратве-то - я же слышать про неё не могу?!

– А чего же мне теперь с дубиной-то этой голодной делать?

– Да, как что!
– на этот раз у толстого даже брюхо как-то опасно дёрнулось, словно там произошла разовая утечка в газовом баллоне.
– Порхай себе, да порхай радостно тупорылой бабочкой или стрекозиной лупоглазой, цветочки на полянках всякие рви, этих попрыгунчиков... то бишь, кузнечиков этих всяких бешеных лови, прыгай вместе с ними, песенки всякие дебильные пой про эти "трали-вали, это мы не заливали..." - наслаждайся! Тебе ли не радоваться жизни? Посмотри ты какой худенький, лёгонький, воздушный весь, прямо насквозь просвечиваешься, не то что я!

– Ага...
– снова пучеглазою думою задумался худой.
– Хорошо бы, конечно, попрыгать и попеть, только не прыгается и не поётся мне чего-то. А причина уже два дня как понятна: жрать охота! Ох, как охота... Ох, дубина-то как нещадно долбит все мои пустые организмы...

– Да у тебя не только ума и совести нет, у тебя ещё и сердца нет! Неужели, тебе не жалко меня? Ведь ты даже не представляешь, как я мучаюсь с пузищем-то своим. Вот, к примеру, съем свина проклятого, эту тварь поросячью лакомую, эту гадость хрюкающую вкусную, а потом ни вздохнуть, ни дунуть через свой задний гудок не могу, вот как сейчас!
– Толстый вдруг замер весь, напрягся весь, побурел и через несколько секунд размяк, грустно выдохнул.
– Нет, не получается! А как стараюсь-то, как мучаюсь-то, ты бы знал!
– Толстый уже чуть не плачет и смотрит на худого с надеждой, что тот посочувствует ему, но сочувствия на грязном скуластом рыле худого не видно, а видно только какое-то придурковато-лихое выражение.
– Тьфу, ты!
– плюнул зло толстый и отвернулся.
– Тебе бесполезно рассказывать о страданиях - бессердечный ты человек!

– Ага - бессердечный и бессовестный. Два дня уже ничего во мне нет: ни сердца, ни совести, ни картохи какой-нибудь захудалой, ни крохи какой-нибудь самой махонькой - ничего! Одно только есть: жрать охота!

– Ну, лягушка писклявая, - зарычал толстый, - ну, кишка тараканья, ну, червяк ушастый, жучара грязно-рыльный, да я тебя на части... Да я тебя расстреляю всего...

– И слава богу! Я тебе даже за это спасибо скажу, ноги тебе расцелую!
– забрызгался слюнями радостно голодный.

– За что?
– Обалдел толстый.

– А за то, что отмучаюсь, наконец, от этой жизни своей голодной! Лучше уж совсем не жить, чем жить голодранцем, когда жрать охота!

– О-о-ох, - схватился за голову толстый.
– Всё одна жратва - деваться от неё некуда! Дома всё мясо, мясо, мясо... жареное, копчёное, печёное... Всё эти колбаски, котлетки, сардельки, отбивные, рёбрышки, хрящики, рябчики, цыплята, хрюшки, телятки! А это сало, которое само во рту тает...

– Как это?
– Совсем уж придурковато-лихое выражение стало на лице голодного.