Узлы на простыне
Шрифт:
– А книги кто читал? – Потапенко стал вдруг излучать жизнелюбие. – Но, по любому, этот запах цивилизации нужно проветрить.
– Книги – разве это не признак разума?
– Конечно нет, – вмешался «хирург». – Канализация – вот культура.
– Ну, Петь, ты еще что-нибудь новенькое скажи.
– За одну секунду с поверхности спирта испаряется два молекулярных слоя.
Оцепенение уходило, Петр был добрым парнем. Потапенко поправил очки.
– А спирт какой? Технический, или медицинский?
Серый свет конца октября тоскливо серебрил комнату, делая ее призрачной и нежилой. Впрочем, при чем здесь осень? Это так и было.
– Тебя ведь машина сбила? – Потапенко по-хозяйски уселся на мой диван.
Странное начало разговора. Я отлично помнила тот злополучный вечер. Но там было полно народа, неужели никто не видел машину? Значит… она так и не остановилась?
– И что? Странно было бы, если бы наоборот…
– А кто тебя сбил?
– А те люди, что там стояли, полная автобусная остановка… – они… что – их тоже сбили?
– Ну, было темно…
– Отлично, а я глаза закрыла.
– В смысле?
– В том плане…
– Что чуть копыта не откинула… – Петр рассмеялся.
– Это что – черный юмор?
– Ага, воскрешение и смерть – всегда вызывает странные эмоции.
– Почему?
– А вам никогда не хотелось смеяться при виде трупа?
– Мммм, – Потапенко с интересом посмотрела на «хирурга». – И часто вы так веселитесь?
– Да каждый день! Я-то уже привык!
– Значит машина так и не остановилась? – я посмотрела на очочки маленького следователя. Не хотелось смотреть дальше блестящей поверхности стекол. Не было сил. Я решила сосредоточится на бликах оптики.
– А ты бы хотела, чтобы он представился и поклонился?
– Да, то есть, нет, – три года назад, мы ничего не нашли. И дело было передано в архив, как я уже и говорил. Поскольку вы ожили, может вы вспомните какие-то уточняющие, или проясняющие обстоятельства, которые нам были неизвестны, но вы…
– Нет, я видела только свет фар.
– Может, хотя бы марка машины?
Я помотала головой.
– Цвет?
– А что, это сейчас что-то изменит?
– Вы были на проезжей части дороги? Вы же тогда ждали парня этого… Дмитрия. Может, вы вышли на дорогу?
Я вздрогнула и опять замотала головой.
– Вы не были пьяны?
– Послушайте, мне и так горестно, а вы тут какую-то чушь мелете. Не можете ничего выяснить – убирайтесь!
– Блииин… – Петр не знал куда бы ему сесть и ходил из угла в угол. – А почему горестно-то? Вот люди! Я не пойму… тебя давно не было дома… соскучилась… боль почти прошла… ты должна радоваться, что вернулась, и на радостях уборку затеять и т.д…
– Петь, я так и сделаю… Вот только нога плохо меня слушается…
– Потому, что сама никого не слушаешься…
– Я должна всю оставшуюся жизнь теперь в этой палате пролежать? Уколов что ль мало? Ты посмотри – у меня на шее дыра до сих пор не зажила.
– А тут что? Бабка умерла… Ты еле— еле в квартиру попала.
– Я …я хочу… Дома и стены помогают. Петь, я же не…
– Нога пройдет, не бойся, в этом даже шарм есть… некий…
Молодые люди, казалось, совсем забыли о Потапенко, и о рассыпавшемся трупе бабушки.
– Бабушка ваша пролежала тут три года. Эксперт сказал.
– Зачем вы мне это говорите?
– Ну вы-то молчите.
– Я ничего не знаю, и ничего не могу сказать. Машина была красная, обычная, наша.
– У вас были знакомые с красной машиной?
– Нет.
Потапенко поднялся. Я тоже встала с кресла. Петр дал мне палку. Где он ее раздобыл, не знаю, но палка была отличная, чуть подморенное дерево, немного тронутое резцом и бронзовая ручка.
– Ладно, что я могу сказать – как во всех фильмах говорят полицейские – вот вам моя карточка, что вспомните, звоните. Тело можно будет скоро забрать для похорон.
– А я пойду сбегаю в магазин. Что за дела…
– А дома ничего не пропало? – Потапенко вдруг вспомнил традиционный вопрос. – Хотя, зачем я вас спрашиваю.
Петр хлопнул дверью. Потапенко ушел последним. Я осталась одна. Как долго я мечтала об этом моменте. Подошла к телефону. Значит никто… три года… никто ко мне не приходил… Итого: что я имею на сегодняшний день? А надо ли звонить? И так все ясно. Нужно ли? Что выяснять? Сказать, что так не любят? Погоди, погоди, ты же ничего не выяснила, а набрасываешься на парня. Надо позвонить. И что? Не мог он жениться. Мы столько вместе были.
Я подняла трубку. Наверное, все же знать лучше. Чем стоять вот так просто, с затаенной обидой.
Два последних дня я повторяла его номер про себя в больнице. Гудки гулко прозвучали прямо, казалось, у меня за ребрами. Сердце стучало, резонируя в висках. Ответил женский голос.
– Алле.
– Дмитрия можно?
– А кто его спрашивает?
Мгновенное желание бросить трубку дернуло руку вниз, к аппарату. Да, но рука меня не послушалась. Пальцы продолжали судорожно сжимать черную пластмассу, которая стала источником моего приговора.
– Сондра Волкова, – произнесла я. Вернее пошевелила губами.
– Кто? – интонации вопроса показались мне знакомыми.
– Волкова, – что есть силы крикнула я в трубку. – Настя, ведь это ты?
– Я, – ответила моя ближайшая подруга.
Глава 4
Марина ходила по лагерю, прикрывая лицо платком. Но ее все равно узнавали.
– Царица наша, ты посмотри, не твой ли я царевич Димитрий? – казачий смех громогласно зазвучал ей в лицо.
– Да как ты смеешь! Я царица! Вы мне дважды присягали!
– Да что ты ей лицо показываешь, ты ей другое покажи! Разве ж она своего мужа по лицу узнала!
Новый взрыв смеха раздался уже ей вслед.
– Ты развяжи, развяжи порты-то, покажи, может она и тебя признает!
На костре жарился целый поросенок.
Импровизированная улица из притащенных сюда волоком крестьянских изб была полна кусков мяса, отрезанных, но не сваренных и не сжаренных. Они гнили прямо тут, под ногами, среди обглоданных костей и экскрементов. Награблено было столько, что обитатели Тушинского лагеря не успевали съедать все это. Куски печени, органы животных валялись и тут и там, на дороге, создавая своеобразный запах. Вонь от разложившегося мяса, остатков еды и простых помоев смешивалась с запахами человеческого дерьма, наваленного повсюду, без соблюдения отведенных мест и их закрытости. Это уже был не просто запах Москвы. «Москвой запахло», – сказал Афанасий Власьев, когда все только начиналось, и они приближались к городу, где ждал ее Дмитрий.