Чтение онлайн

Движение подействовало на Уварова успокаивающе, он мысленно перестал брюзжать и даже устыдил себя за это.

В течение своей жизни он был и подчиненным, и начальником. И всегда это было противостояние. В лучшем случае противостояние соратников, в худшем – борьба двух эго. Годам к сорока он сформировал понимание, что в этой междоусобице жертвой или победителем является не «начальник» или «подчиненный», а дело, цель, которую оба на свой манер пытаются достичь. Поскольку Уваров всегда сам определял себе цель, то и способ её достижения определял тоже сам. Как следствие он не допускал, чтобы кто-то мешал его движению к цели. Только вместе с ним! Все, кто был против, – отметались. Для этого он использовал власть. Сначала коряво, с потерей времени и побочными явлениями, как он говорил, «турбулентностями», а потом все четче, безотказнее. Власть, подчинение, цель.

Когда ему ещё не было сорока, он отнял активы у одного человека. Были они знакомы шапочно по той, предыдущей жизни – здоровались, встречаясь в коридорах с ковровыми дорожками. Актив был большой, сложный, требующий постоянного внимания, и чтобы превратить его в часть Фонда, Павел Максимович потратил много сил и времени. Именно опыт превращения актива в полноценный и исправно работающий ресурс дал ему понимание, что его власть тем эффективнее, чем лучше он знал тех, кем управлял. Знание их скрытых сторон – страстей или простых предпочтений – давало ему возможность, как он думал, использовать их лучше. Это был сложный процесс, и нередко он вспоминал Шекспира: «Что ж вы думаете, со мной это легче, чем с флейтой?» [7] – и соглашался с владельцем конторы «Слуги короля» [8] , что это нелегко. Одновременно нагло воображал – будь среди его подчиненных принц Датский, он и его увлек бы и заставил трудиться на себя.

Работа с активом была скрупулезной, изматывающей. В отличие от того, как он этот актив отнимал. Там был простой принцип «кнута и пряника» – способ управлять рабами, «дворней». Бывший владелец купился на «пряник» и не боролся. Вероятно, предугадывая «кнут», но скорее всего, его устроило то малое, что он получил. Где он сейчас? В Праге или в Роттердаме? Тихо доживает в тепле и в спокойствии.

Машина съехала с шумной улицы в тенистый переулок и остановилась у церкви Живоначальной Троицы.

В правом Богородичном приделе отец Михаил отправлял таинство исповеди. Перед ним с покорно склоненной головой стояла молодая женщина. Поверх повязанного на ее голову платка покоилась епитрахиль, и отец Михаил скороговоркой заканчивал разрешительную молитву.

– …и аз недостойный иерей властию Его мне данною прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих, во Имя Отца и Сына, и Святаго Духа. Аминь.

В это время появился Уваров. Он широко перекрестился, поклонился на иконостас. Поискал глазами отца Михаила. Тот, увидев его, закивал, легонько потянул с головы прихожанки епитрахиль, поднес к её губам крест и, не дожидаясь, когда та ткнется губами ему в руку, проникновенно сказал: «Благословляю», – и поспешил навстречу Павлу Максимовичу.

Отец Михаил имел ту внешность, при которой трудно определить возраст человека. Ему можно было дать за сорок, но, взглянув в глаза, растеряться от детской наивности и незащищенности взгляда. Был он открыт всем своим любящим сердцем навстречу всякому, кто обращался за помощью или участием. Широко посаженные глаза источали доброту и умильность. Батюшку многое смущало в Уварове – возраст, угрюмый вид, а более всего пронзительные синие глаза. В начале их знакомства, а Уваров сам, проигнорировав свечника – крупного, вечно дремлющего за конторкой дядю Толю, – подошел к отцу Михаилу, протянул записку «Об упокоении» и голосом, не терпящим возражений, заявил:

– Индивидуальная панихида. Каждый четверг.

Позднее, когда выяснились все обстоятельства, батюшка не раз встречался с Уваровым, пытаясь направить его на верное понимание божественной службы. Однажды отец Михаил, собравшись с духом, вкрадчивым елейны голосом спросил Уварова, давно ли тот исповедовался. Уваров помолчал, изучающе глядя в лицо батюшке, и уточнил:

– Зачем это вам?

– Мы все грешны, – искренне огорчаясь, ответил священник, – грехи отягощают душу и делают её уязвимой перед кознями Дьявола. Признание, очищение и дарованное прощение делают её сильней, и Спаситель простирает длань свою над раскаявшимся грешником.

– Я спросил, зачем вам, отец Михаил, знать, когда я исповедовался.

– Мой долг – помогать, – и, заметив мелькнувшие в синих пронзительных глазах досаду и нетерпение, торопливо закончил, – да, помогать, а в вас грех гордыни, уважаемый Павел Максимович. Вот! Уж извините великодушно за откровенность.

– Мы с вами встречаемся по другому поводу, – тон Уварова смягчился, – если вы заметили, я этому делу придаю большое значение. Поэтому оставим мои грехи на время.

Отец Михаил обрадовался последней фразе, но все же вернулся к просьбе и приступил к терпеливому объяснению.

– Павел Максимович, – помолчав, он вздохнул и снова заговорил, – то, о чем вы просите, невозможно. Повторю ещё раз. Самоубийство – это и грех убийства, и грех маловерия, уныния и малодушия. Что мы с вами можем поделать, если раб божий Евгений сам отказался от Царствия Божия!

– Аффект! Понимаете? Он ничего не соображал! – еле сдерживая раздражение, свистящим шепотом объяснил ему Уваров. – Считайте это неосознанным грехом! Аффект! Вам что, справку от психиатра принести! Он даже о дочери не подумал! А вы говорите!

Несколько минут Уваров убеждал в извинительности проступка и в особом обстоятельстве совершенного, приводил довод, услышанный от судмедэксперта, что суицид происходит от помутнения рассудка, и в конце концов отец Михаил уступил его настойчивости и пообещал испросить наставления у протоиерея отца Варфоломея, а если в этом постигнет неудача, то получить его, протоиерея, благословление, чтобы обратиться в митрополичью канцелярию за… Отец Михаил и сам не мог толком себе объяснить, за каким таким лядом он обратится в канцелярию, но не поддержать, пусть тщетную, надежду Уварова был не в силах. Он сам себя подбадривал, повторяя, что уныние и маловерие в милосердие Спасителя – тоже грех. В общем, на том они тогда и расстались. А сегодня он должен сообщить неутешительную весть.

Уваров видел, что батюшка закончил исповедовать и торопится к нему. В печальных глазах иерея он прочел ответ на свою просьбу.

– Павел Максимович, – чуть задыхаясь и смущаясь пристального взгляда, заговорил отец Михаил, – нет никакой возможности! Утешительный молебен – это единственное, что возможно сделать.

Уваров молчал, смотрел в добрые, детские глаза и думал, что вот, наверное, счастливый человек. Мир для него понятен и гармоничен. Он точно знает, почему все происходит, что есть всему начало, во всем видится ему Божий промысел, верит, что смерти нет, и точно знает, что высшее благо – царствие небесное. А потому старается всех туда затащить, даже грешников. Было б в его воле – отпустил бы грехи и самоубийце. Наверняка за свои хлопоты перед начальством получил взбучку или, чего доброго, выговор в приказе, а все равно счастлив в своей неуёмной доброте и любви. Чем не завидная судьба, Уваров? Почему ты не на его месте?

– Потому что не люблю людей, – ответил он сам себе, – поп этот пусть поживет с мое и тоже разлюбит. Любить их не за что!

– Как ваша крестница? – вывел его из задумчивости отец Михаил. – Она уже, наверное, совсем большая!

Павел Максимович ничего не ответил, досадливо поморщился, повернулся и пошел к выходу. Отец Михаил проводил его взглядом и огорчился.

– Мятущаяся, неприкаянная душа! – сокрушался отец Михаил. – Носится она над ледяными водами Коцита и страждет о погубленных душах! Что ему в спасении души самоубиенного? Чужой ему человек, а вот душа его, соприкоснувшись с этим горем, видно, мучается. Принял ответственность перед Богом за дочь самоубийцы. Чтобы та, значит, росла в благочестии. Принял из сострадания, из милосердия. Оттого сострадает, что все мы братья и сестры во Христе, и любовь к Христу рождается через любовь к ближнему.