Чтение онлайн

Я не ответил, и выбритый наголо охранник, который сидел справа, молча саданул меня локтем в бок. Попал, иезуит, прямо в печень. У меня все и сперло. За всю дорогу он не проронил ни слова, и, может, именно он и был среди нас глухонемым.

– Чего молчишь? – хмыкнул водитель, оценив красивый удар.

– С Дальнего Востока, – прохрипел я.

– Ну вот, вроде нашенский человек, – похвалил водитель. – Жаль, что с тобой так получилось.

– Думаешь, расстреляет? – подал голос Желтоус.

– Сто процентов.

– Ну а чего он там его не кончил?

– Чего, чего… Того! Не понимаешь, что ли?

– Может, спросить чего хотел у него напоследок? А, сибиряк? Готовься отвечать на последний вопрос. – Желтоус тоже хмыкнул.

– Нужен ему этот последний вопрос, – с досадой произнес водитель.

– Кому? – не понял Желтоус.

– Ну и бревно же ты! – не выдержал водитель. – Шефу же, конечно. Ты хоть по сторонам смотришь немного?

– А ты, Гриня, залупонистый стал в последнее время. Хамишь… – Он замолк, потом тихо, но упрямо добавил: – Все равно расстреляет. Верно? – с надеждой спросил он, ожидая подтверждения.

– Верно, – великодушно подтвердил водитель и пояснил: – Нельзя шефу было сразу двоих расстреливать. Народ не понял бы. А потом, когда все успокоятся… Уже потом и выступать никто не будет… – Водитель вздохнул глубоко и тяжко. – Так что не суди нас, парень. Нельзя, нельзя по-иному. Вот отпусти тебя, люди поймут, что командиру каждый перечить может, каждый захочет – к бабе своей пойдет…

– Или к соседской, – хмыкнул Желтоус.

– Захочет – напьется, захочет – по делам своим куда-то слиняет… – Он запнулся, и я подумал, что водитель вновь вздохнет глубоко, с державной болью. Но он только зевнул. – А может, и простит.

– Всякое может быть, – душевно подтвердил серолицый Желтоус.

– Спасибо, братцы, за ваше доброе сердце, – поблагодарил я.

– За чье именно сердце – за мое или вот его? – уточнил с хитрым прищуром водитель. Прищур тепло подрагивал в зеркальце.

– А сами решайте, у кого оно есть, – ответил я с жеманным пафосом.

Желтоус не понял.

– Ты не выгребывайся, чувак, – обозвал меня стародавним словом, – мы к тебе по-человечески, а ты как сволочь неблагодарная…

Сидевший справа отработанно саданул меня локтем в печень.

На этот раз я успел втянуть ее под ребра. Но на всякий случай симулировал адскую боль. Пусть Глухонемому будет приятно.

Воцарилась какая-то неприятная тишина. «Вот, испортил хорошим людям настроение, – думал я. – Они со всей душой, я же – как сволочь неблагодарная!» Но чувство стыда все же не приходило. Я стал думать о Леночке. Наверное, она и не знает, что подлый и коварный обманщик сейчас стоит на краю могилы, хотя и едет в данную минуту на черной машине марки «Волга». Странное, божественное создание непостижимо влилось в плоть моей озябшей души. И хотя по всем прикидкам, по всем трепетным приметам мне оставалось пребывать на этом свете недолго, я был уверен в том, что напоследок сумею повеселиться. Я грустил, но был уверен, что унесу, выхвачу и спрячу за пазухой, украду на небеса обетованные частицу ее души. И пусть страдает загадочное существо, ангел мгновения, ворвавшийся в мою жизнь. Из-за нее, окаянной Леночки, воровал я шашку полководца, из-за нее ввязался в кровомясую потасовку, в которой слегка проломили мой черепок. Все из-за нее… И вот наконец в темной ночи оранжевых перестрелок она вспыхнула последним видением, призраком синим моей любви, голубым туманом наваждения проплыла над боевым полем, среди воюющих мужиков, глянула на меня своими прелестными заспанными глазками и вновь исчезла, растворилась во времени. И с этого мига застучали, загремели, загрохотали минутами, часами, днями мои роковые часы. Дни закончились. Часы истекли. Ложной капелью теплого счастья замерцали минуты. Минутки. Мины, которые взорвут мою душу и отправят ее на небеса обетованные. Если только я прихвачу кусочек сладкой души моей Леночки, мне будет легче стоять перед фасонистым укороченным стволом автомата палача Хоменко… Странно, пригрезюсь ли и вспомнит ли меня бывшая супруга и мать моего ребенка Татьяна? Я уже буду расстрелян… Может, меня захотят повесить.

Какая гадкая мысль!

Я тут же решил спросить об этом у своих новых друзей.

– Братцы, а у нас какие боевые традиции насчет исполнения высшей и последней меры наказания?

– Вообще-то расстрел… – пробормотал Желтоус. Он задремал, я его, к сожалению, разбудил. – Да, как правило. Правда, одного закопали живцом. Но это как исключение…

– У нас еще ничего, мы – гуманисты, – опять завел ржавую шарманку водитель. – Тебе еще повезло. А вот у казаков недавно судили двоих, попались, изнасиловали двух штукатурщиц. Так там было что-то страшное. Собралась их братва на круг. Одни говорят: расстрелять надо. А другие: незаконно, не имеем права. Чуешь, парень, незаконно! Решили, значит, по своему обычаю наказать: плетьми. И как сговорились: по пятьсот ударов. Уж лучше бы сразу расстреляли… Целый час этих несчастных трахалей охаживали, под конец уже шкура клочьями слазить начала. Они уже и орали, и хрипели, под конец одни пузыри пускать начали. Ну и как думаешь, сибиряк, лучше им стало от этой гуманизации? Один в три часа ночи испустил дух, другой до полпятого дотянул.

– Так что цени! – на полном серьезе заключил Желтоус.

– Спасибо, – сказал я. – Вы отличные ребята!

Слава богу, отличные ребята заткнулись, и я опять предался своим последним размышлениям. Передо мной, там, где прыгала серая кишка асфальта, вновь возникло трепетное воздушное облако. Этим облаком была Леночка. Она улыбалась мне – как тогда, в уютном кафе. Где она сейчас, ветреная и загадочная Леночка? Кем она была вечно хмурому Кинаху: женой, любовницей, подругой детства? В мою жизнь она пришла ангелом смерти: воздушная, длинноногая, с серебристыми крылышками на хрупкой спинке. Она подмигнула мне, и в этот коварный миг машину сильно тряхнуло на колдобине, я припечатался головой к потолку. А она захихикала, проказница. Я погрозил ей пальцем, да-да, я уже давно сумел холодной улиткой вылезти из наручников, показать моим конвоирам трепетные слизистые рожки с колокольчиками на кончиках. Они удивились, переглянулись, уж очень им не понравились мои улиточные руки. Особенно Желтоус офонарел: у него была такая дебильно-неандертальская рожа, что по ней можно было изучать эволюцию развития человека на самой ранней стадии. А водитель так отчаянно и никудышно завертел баранкой, что казалось, будто в одно место ему вцепился взвод бешеных пчел. Ха-ха!

Потом Леночка пропала, ее изображение стерлось с серой кишки дороги, охранник справа нанес мне отточенный до филигранности удар в печень. Точнее, тихонько гыкнул – безрадостно и тревожно.

Разумеется, я с ненавистью смотрел на благодатные пейзажи Приднестровья, на эту жирную землю, сочащуюся дождевыми червями – красномясыми и сытыми. Теперь приднестровские черви будут еще более сытыми, потому что получат на съедение еще один неслабый трупешник. «Спасибо, спасибо!» – закричат они своими маленькими круглогубыми ртами, когда последняя лопата покроет пальцы моих ног. И они радостно бросятся меня кушать, чтобы затем, переработав, выделить меня с другой своей стороны, уже видоизмененного в самое биологически чистое удобрение.

Вот в чем будет заключаться моя Всемирно-Историческая Роль на земле Приднестровья.

Спасибо за внимание.

Мы проезжали мимо постов с деловитыми людьми при автоматах. Везде нам приветственно махали руками, мои конвоиры кивали им тоже, взмахивая лениво и небрежно. Всякий, кто едет в машине, кстати, помахивает всегда более сдержанно и важно, нежели те, кто торчит на обочине. Если не верите, попробуйте понаблюдать за собой как в первом, так и во втором случае, и вы поймете, что я на сто процентов прав… Люди провожали нас теплыми взглядами и думали: «Почему-то мудак, который сидит посредине, не отвечает на приветствие. Явно зажрался…» Этим мудаком, вы понимаете, был я. Бля…

Конечно, если б я смог, я крикнул им, что делаю вид, будто сижу в наручниках и страшно опечален, что не могу помахать в ответ…

Мимо нас проплыл памятник раненому пионеру. Не один я был здесь несчастным. Раньше памятник был вполне здоровым, в принципе таким и задумывался: жизнелюбивое изваяние счастливого советского пионера, каким был и я, друзья мои, в детстве. А потом взрослые дяденьки начали войну, а юный пионер, как его и учили, не стал прятаться за чужие спины. Очередями ему отшибли руку, вырвали то место, где должна быть печень, где подразумевался дозревающий половой орган, искорежили лицо. Но он по-прежнему стойко продолжал свою вахту и смело трубил в обломки пионерского горна.

– Во, ребята на пионера каску надели! – обрадовался водитель. – За нас парень воюет!

– Эх, хороший памятник был! – с глухой тоской отозвался Желтоус. – Проклятая война, что натворила!

– Ничего, кончится, тогда заживем. Это же благодатнейший край! Палку воткни – зацветет! Ты, сибиряк, не обижайся, но у вас природа суровая, худосочная. Вот война закончится, ты летом сюда приезжай или лучше в августе.

– Не, самое лучшее время – это в начале сентября, – возразил Желтоус.