Чтение онлайн

Неожиданно из комнаты донесся тихий голос, и Ката, похолодев, распознала в нем Колдблада. Ей не хотелось слушать то, что предназначалось для чужих ушей, но ноги ей не повиновались, и вкрадчивые слова неудержимым потоком ввинчивались в уши. Будто нарочно слух обострился: так явно она слышала каждое слово. Будто нарочно подключилась память: произнесенное она позже запомнит в мельчайших деталях.

— Бедный мальчик, — едва слышно говорил Колдблад. — Я думал, что смогу искупить свою вину за то, что лишил тебя отца, но вмешаться в твою жизнь было моей величайшей ошибкой. Мне не следовало оставлять тебя в Колдфилде. Стоило распорядиться по-другому: отдать тебя в приют для детей-сирот, открыв в банке счет, которым ты смог бы распоряжаться по достижению совершеннолетия. Обеспеченный всем необходимым, ты жил бы в красоте и праздности, не зная болезни, по капле высасывающей из тебя жизненные соки. Бедный-бедный мальчик.

Прежде Ката никогда не слышала столько горечи в голосе графа. Она смотрела на его затылок в маленькую щелочку и все гадала, может ли она помочь ему, не будет ли дерзостью предложить свою помощь. День за днем она вынашивала эту идею, но когда уже почти решилась, граф привез в Колдфилд молодую жену, и планам не суждено было сбыться.

Сначала Ката ликовала оттого, что Колдблад больше не будет пожирать себя изнутри своими думами, что теперь рядом с ним будет любящий человек, с которым граф разделит свои печали — и стыдилась того, что собиралась протянуть ему свою руку, которую тот, без сомнения, с презрением бы отверг. Первоначально Оливия была для нее окутана светлым ореолом. Ката любовалась ей, как прекрасной картиной, автором которой являлась сама природа. Стройная и изящная, как статуэтка, с темными блестящими волосами и белозубой улыбкой, Оливия источала магнетизм очарования и чувственности. Она знала себе цену и не обижалась на холодное обращение графа, чего Ката сначала опасалась, будучи уверенной, что дамы, подобные Оливии, слишком горды, чтобы допустить бесцеремонные манеры. Возлагая на Оливию все свои несметные надежды, Ката не хотела пропускать ее через жернова своей проницательности, и оттого избегала оценочных суждений, отвергая очевидное. Но когда леди Колдблад набросилась на нее в коридоре, с жаром расспрашивая о тайнах графа, Ката впервые узнала, каково на вкус разочарование. В Оливии не было ни такта, ни дипломатичности, которых она мысленно ей приписала, наоборот, в ней была прямолинейность и черствость, без всякой щепетильности она пробивала дорогу к своим желаниям. Это покоробило Кату. Но сильнее всего ее задело то, как быстро Оливия догадалась о преданности Каты графу, сколько насмешки и презрения было у нее во взгляде. Как будто Ката имела право думать о графе, как о мужчине! Как будто ей в ее положении хватило бы наглости, глупости, безрассудства, чтобы грезить о лорде Колдбладе, чтобы ревновать его к жене, чтобы не понимать, какая непреодолимая пропасть между ними! Ей была противна эта мысль, как и любая мысль, которая могла вызвать отвращение у графа. Она любила Колдблада, и в своей любви желала ему счастья, но ни в коем случае, даже в мечтах, она не могла себе представить, что он может увидеть в ней женщину. Было бы смехотворно и бесстыдно вообразить себе, что граф может узнать о ее чувствах и не испытать досады от того, что он мил такому убогому существу, такому ничтожеству: нескладной, косноязычной уродине. Оттого Ката дрожала, думая, в каких выражениях Оливия способна передать свою догадку графу (в том, что она это сделает, чтобы потешить свое самолюбие, сомнений не было), и как после известия изменится его отношение. Ката мучилась, понимая, что он начнет ее сторониться, как прокаженной, что их взгляды больше не встретятся, что он, чего доброго, во избежание неловкости предложит ей расчет и выставит вон, и тогда — боже, бедный Себастьян! После случившегося Ката начала приглядываться к Оливии, и чем лучше узнавала леди Колдблад, тем меньше понимала причины, толкнувшие графа к этому выбору. Оливия, безусловно, была прекрасна — но разве в обществе мало прекрасных дам? Почему его выбор пал на эту замкнутую, нервную, самовлюбленную особу, столь же холодную и закостеневшую, сколь и он сам? Разве сможет она дать ему любви и поддержки, того душевного тепла, которое так необходимо его отвердевшему сердцу?

Но когда Ката встретила в коридоре Кларенс, и та сказала, что идет за чаем для леди Колдблад и попросила передать графу, чтоб позвал за врачом, потому что «миледи совсем плоха», Ката взволновалась не на шутку. Сломя голову, она кинулась в покои Оливии, и там застала ее, с головой укрытой одеялом, свернувшейся в невообразимой позе. Ката смущенно кашлянула. Краешек одеяла чуть приподнялся.

— А, Ката? А я думала, доктор уже пришел… Ты проследи, чтобы Кларенс… кха-кха, графу доложила, а то я ей не очень доверяю… — прохрипела она.

— Что с вами, миледи?

— Пес его знает, — выругалась Оливия словами, которые часто употреблял мистер Хаксли, но которые совсем не ожидаешь услышать из уст леди. — Знобит так, что скоро руки-ноги отнимутся, ужасно хочется пить, еще ломота такая во всем теле и слабость… Ты мне не подашь еще одно одеяло?..

Графа Ката нашла в оранжерее. Он сидел на скамейке, по старой привычке, уперев трость в землю, а подбородок положив на ладони. У его ног на теплой плитке расположился Себастьян, рисовавший что-то карандашами в альбоме. Он выглядел гораздо лучше, чем обычно: вся нездоровая бледность куда-то ушла. Нарушать идиллию не хотелось, но Ката всерьез переживала за Оливию.

— Милорд! Милорд! — запыхавшись, еще издали закричала она. — Миледи… она…

— Что стряслось, Ката? Отдышитесь немного. Что с ней? — поднял брови граф, не сдвинувшись с места.

— Она больна, и, кажется, серьезно! Симптомы те же, что были у Себастьяна. Ей нужен врач!

К ее удивлению, граф не шелохнулся:

— В таком случае, это лишь простуда. Незачем дергать врача по пустякам.

— Но милорд, она просила… ей нужен уход.

— Ката, если вас не затруднит, позаботьтесь, пожалуйста, о леди Колдблад. Кларенс едва ли знает, как нужно обращаться с больными, а у вас же в этом вопросе многолетний опыт. За Себастьяна не волнуйтесь: я за ним послежу. Хорошо? — настойчиво глядя ей в глаза, продолжил он. — Вы не возражаете, Ката?

— Милорд, простите меня, но вам стоит пойти взглянуть на миледи самому. Она очень-очень плоха, совсем как Себастьян в тот раз, вы должны помнить… Врач ей необходим, я вас уверяю!

— Ката, — он вытянул руку, указывая на место на лавочке рядом с собой. — Вы слишком взволнованы. Вот, сядьте рядом, посидите немного, успокойтесь.

— Но милорд!

— Сядьте, Ката! — его губы дрогнули, и она поняла, что лучше не спорить. Она покорно опустилась на краешек скамейки и отодвинулась как можно дальше от графа, чтобы не нарушить его личного пространства.

— Вы доверяете мне, Ката? — внезапно спросил Колдблад, и она вздрогнула. Неужели он все знает и хочет поговорить с ней об этом? Лучше бы он просто расчитал ее, чем так мучить! Разве сможет она пережить это унижение?! Ката почувствовала, как к горлу поднимается ком, , и отвернулась, сделав вид, что Себастьян чем-то привлек ее внимание.

— Что… что вы имеете в виду, милорд? — ее голос задрожал и сорвался, как лопнувшая скрипичная струна.

— Именно то, о чем спрашиваю. Если я попрошу вас что-то сделать, вы сделаете это, не сомневаясь и не задавая вопросов?

— Да, милорд. Конечно, — растерянно пролепетала она, совсем запутавшись и не понимая, куда он клонит и видя перед собой одни лишь его глаза, холодные и мерцающие, как лунный свет, и властные, давящие скрытой внутренней силой.

— Вы просто чудо, Ката, вы дали такой лаконичный ответ, даже не спросили, что именно от вас потребуется. В таком случае, поухаживайте за леди Колдблад, пожалуйста. Ей нужна ваша забота. Она поправится, это я обещаю. Но смотрите, если она будет спрашивать о враче, скажите, что он взял двухнедельный отпуск и уехал к своей семье, а на его место так никого и не приставили. В наших далеких краях такое бывает. Скажите ей, что это лишь простуда, что вы знаете, как ее лечить. Справитесь?

— Да, милорд.

— Тогда идите, Ката. Не заставляйте леди Колдблад ждать. Это у нее плохо получается.

========== Глава 7 ==========

Дорогая Хэлли,

С каждым днем мне все труднее дается закрыть глаза и увидеть твое лицо. Я помню только золотистые кудри и детскую припухлость щек, а еще наглые карие глаза, в уголках которых собирались смешинки, — все прочие детали смазываются, будто глядишь сквозь мутную воду. Читая эти строчки, ты, должно быть, заливаешься смехом (тем самым: громким, противным, дребезжащим, за который не раз получала от меня тумаков), вообразив, что я начиталась романов и оттого пишу тебе всякие глупости, но я (приготовься, больше ты этой фразы не услышишь) скучаю по тебе. И по твоему отвратительному смеху тоже. Возможно, он-то мне и нужен — как встряска, от которой осыпется белый осадок, прикипевший к моей повседневности, как к старой кастрюле. Ты, родители, наш дом, каштановая аллея — теперь это словно чужие воспоминания, подсмотренные сны, в которых я никогда не принимала участия. В Колдфилде я чувствую себя человеком, у которого нет прошлого. Человеком, чья жизнь застыла в вечной синусоиде повторяющихся событий. Человеком, у которого нет корней, тянущих вниз, эдаким перекати-поле (или скорее неподвижным утесом). Не знаю, как лучше это объяснить, чтобы ты, зевая, не перескочила через строчки, сгорая от нетерпения узнать какую-нибудь новость о графе или пикантную подробность из супружеской жизни (на которую, впрочем, даже не рассчитывай — и нечего мне писать свои бесстыдные догадки).

Давай положим так. Представь, что ты сидишь в кресле и сидишь совершенно неподвижно. Ключевое слово «совершенно». Ты не можешь не то что ворочаться, принимая более удобную позу, но даже пальцем ноги пошевелить не можешь. Будто неодушевленный предмет, которому, по законам природы, не положено двигаться без внешнего вмешательства. Но пока ты сидишь вот так (и претерпеваешь неудобства, само собой), внутри тебя рождается напряжение, копится энергия. И чем больше ее становится, тем сильнее растет желание шевельнуться. Ты вся обращаешься в свое тело, твои чувства ограничены его ощущениями, ты «внутри», и мозг лихорадочно посылает тебе импульсы, призывая сдвинуться хоть на миллиметр, чтобы нарушить эту тактильную изоляцию — но тело остается парализованным. А энергия зреет и зреет, готовясь прорваться, лопнуть, как набухшая почка, и внести свою лепту в мир извне. И ты знаешь, что это случится, но случится бесконтрольно, отдельно от тебя, быть может, разорвав тебя на части, пока ты замерла в покое. Вот что сейчас со мной. Я остановилась, отвердела, я обрела равновесие и устойчивость, и для внешнего мира меня словно нет. Пусть это состояние амебы, но для меня, ежедневно предающейся моральному самобичеванию, это отдушина. Покой — то, чего не доставало мне долгие годы, — я нашла в Колдфилде, и хотя бы ради него здесь стоило оказаться. Но мне стоит быть настороже — ведь покой этот временный, и рано или поздно будет нарушен.

Прости за эту долгую преамбулу — мне нужно было с кем-то поделиться. Удивительно, как сблизила нас разлука: прежде мне бы и в голову не пришло говорить тебе такие вещи. А ты вряд ли бы рассказала про Даниэля — признаться, я даже была обескуражена твоей откровенностью. Какое облегчение, что ты не приняла предложение мистера Хамфри! Теперь ты вольна следовать выбору твоего сердца. И я от всей души желаю тебе счастья (говорю без сарказма, честно-честно).

Еще немного о моих делах. Только чур, о том, что я тут пишу, молчок — родителям незачем знать все подробности, а то еще накрутят себя. Я это к тому, что даже не вздумай проболтаться им, что я заболела. Да, я заболела. Этого и следовало ожидать: я не раз писала тебе, что обогрев здесь стал моей главной заботой. Я, как старушка, полюбила класть ноги на каминную решетку, и почти до кончика носа укутываться в плед. Как видишь, мне это не помогло.