Чтение онлайн

– Наша задача, – Сима взял соленой рыбки и туманно продолжил, – понять сверхзадачу игры. Помощь искину? Ликвидация рабства? Спасение собственных тушек? Извини, Леха, но на главную цель все это не тянет. По Станиславскому, сверхзадача – это важнейшая жизненная суть, артерия, нерв, пульс пьесы… Представьте, что мы в пьесе. Что мы должны тут сыграть? Какую главную цель достичь? Себя изменить? Этот мир? Как?

– Ну, брат! – удивился я. – Это ты нас подводишь к сакраментальному вопросу: а в чем вообще смысл жизни? Да еще в игре. Ты-то сам как думаешь?

– Я предпочитаю вообще не думать на эту тему. Нет, сначала, конечно, по молодости я задавался этим вопросом. Мучался, искал ответ. И даже нашел!

– Какой? – заинтересовался японец.

– Удовольствие! Вот смысл жизни. Я тогда Фрейда прочитал. Есть у него малоизвестная вещица, «Неудовлетворенность культурой» называется. Вот он там пишет, что судить о смысле жизни нужно не по словам – ведь болтать можно что угодно, а по делам, поступкам. Ну, то есть смотреть, как люди себя ведут.

– И как же они себя ведут? – стал допытываться дотошный Кивами.

– Все стремятся к счастью и стараются избежать несчастья.

– Тоже мне, открыл Америку. Подожди. Ты же про удовольствие сначала говорил.

– Так у Фрейда счастье равно удовольствию. Он про него в основном и пишет, классифицирует – долгосрочное там удовольствие от еды, краткосрочная удовлетворенность от секса и так далее. А я когда понял, что счастье не тождественно гедонизму, вот тут меня и проняло. Нету, значит, смысла в жизни!

– Как же нету? – заволновался японец. – Есть. Сама жизнь. Она самоценна. Нет как раз никаких внешних к ней, выдуманных смыслов.

Поясню на примере, – продолжил Мусамото. – Представь, что ты, Сима, плывешь по реке. Отплыл далеко, противоположный берег не видно, своего тоже, и вот у тебя начинаются судороги. Ноги отнимаются, спазмы по телу…

Я как представил себе, как в холодной воде начинают дергаться мышцы бедра – а у меня совсем недавно такое было, – аж дрожь проняла.

– Но это еще не все! – продолжил нагнетать ужас японец. – Ты видишь, как к тебе подплывают два крокодила спереди и сзади.

– А почему два? – с сарказмом поинтересовался Бронштейн.

– А потому, – охотно начал объяснять Кивами, – что крокодилы обычно трапезничают в паре или тройке. Притопят жертву, выдержат ее под корягой, чтобы, значит, запашок пошел. И потом один держит, а остальные отрывают от нее, ну то есть от тебя, куски.

– Ну, продолжай, – поежился Сима.

– Вот они к тебе подплывают, а ты уже и так, считай, на дно идешь – руками по воде стучишь, извиваешься, чтобы лишний глоток воздуха сделать. И вдруг в рот тебе попадает эта самая вода. Чистейшая, нежнейшая, со вкусом свежести и родом из горных источников. Почувствовал?! – вдруг напористо спросил японец.

Сима машинально кивнул, и вдруг у него в глаза появилось понимание:

– Так, так, так, – затараторил он. – Крокодил и судороги – это наши страхи, планы, надежды и раздумья, ну, то есть все то, что отвлекает нас от жизни в ее, так сказать, первозданности. Ты говоришь, что если избавиться от текучки…

– В первую очередь в сознании! – встрял я в разговор.

– Да, в сознании, – подхватил еврей, – то… то что?

– Тогда ты нет, не поймешь смысл жизни, ты его ощутишь. На вкус, как эту воду, на цвет – как цвет зарождающейся зари нового дня, на запах. СИМА!! – вдруг громогласно крикнул гном и сопроводил свой возглас хлопком по щеке еврея: – ЗАПАХ! КАКОЙ ЗАПАХ ТЫ СЕЙЧАС ЧУВСТВУЕШЬ??!!

Сима вздрогнул, сбился с шага и внезапно застыл на месте. Его взгляд уперся в пучки трав, что были развешены по стенам избушки, на глаза навернулись слезы, и он прошептал:

– Чабрецом пахнет. Ей-богу, чабрецом!

После этого озарения Сима напрочь выпал из нашего разговора. По лицу бродила слабая улыбка, периодически еврей с удивлением разглядывал свои руки – как будто только что попал в это тело.

– Масу, – подхватил знамя беседы я, – а это вот не опасно – так с ходу снимать фильтры сознания у человека? Может, специальная подготовка нужна? Вот сейчас он, – я мотнул головой в сторону Бронштейна, – насколько я понял, в терминах дзен-буддизма сделал хлопок одной ладонью. А вдруг начнет ходить под себя? Это же фактически возврат к животному состоянию. В умственном смысле. Стирание всех культурных наслоений.

– Опасно, Алеша-сан. Есть даже такая дзенская болезнь. Это когда неподготовленный ум обретает всю яркость и громадность сатори, – Мусамото помахал рукой перед лицом безучастного Бронштейна, – то ум может не выдержать. Спрятаться от света. Но с Симой этого не произойдет. Он слишком живой, рациональный и логичный. Не волнуйся, состояние безмыслия ему не грозит. Кстати, а ты сам, что думаешь насчет нашей сверхзадачи и смысла этой жизни?

У меня в голове тут же промелькнули стихи еще одного еврея, Игоря Губермана:

– Думаю, Масу, – я тяжело вздохнул, – наша с тобой сверхзадача на сегодня, завтра – дойти до Семи Камней, дать пинка Болду, накормить людей и гномов. А там, глядишь, может, и новый смысл жизни подоспеет.

Утро выдалось на редкость ясным и свежим – бодрящий северо-восточный ветер разогнал остатки тумана и ночной сырости. Солнце, стоящее невысоко над горизонтом, озолотило бронзовые доспехи и наконечники копий вражеской армии, осадившей город. Видимость была прекрасная, и даже на таком расстоянии, когда фигурки имперских легионеров казались чуть различимыми, угадывался размеренный и четкий ритм работы военной машины. Солдаты посотенно строились в квадратные коробочки и явно готовились к штурму.

Я в компании с одноглазым атаманом расположился на вершине дерева, стоящего на опушке большой проплешины посреди леса. Нет, даже огромной – я так на глаз прикинул, что «поляна» занимала порядка десяти футбольных полей, а то и больше. Большую часть этого странного, неестественного посреди густого леса открытого пространства занимал удивительный городок. Семь Камней представлял собой поселение, окруженное гигантскими стволами деревьев, рядом с которыми земной баобаб, пожалуй, показался бы небольшим кустиком. Вообще то, из чего были сделаны стены, мало напоминало обычные деревья. Скорее это были те самые эльфийские пелионы, о которых мне рассказывал Эсток, но, так сказать, в мертвом состоянии. Никаких листьев, крон и даже веток видно не было – только грубо обтесанные циклопические стволы, наверху которых лесовики приделали крытые галереи с узкими бойницами. Кое-где деревянные стены были обуглены – ясно, что это результат трехнедельной осады. Каждый ствол был примерно шагов десять-пятнадцать в диаметре, а высота их обрубков, из которых были сделаны стены, составляла метров пятьдесят, не меньше.

На небольшой полоске между стенами городка и опушкой леса раскинулся военный лагерь имперцев. Палатки, шатры, телеги обоза, дымки от костров – но ни следа оборонительных строений. Ни тебе вала, ни частокола. Зато я заметил на правом краю лагеря длинную коновязь, к которой были привязаны с полсотни лошадей. Ага! Информация подтверждается.

По данным людей Килона, которые были посланы в разведку и вернулись под утро, против поселения выступала сила в две тысячи пеших копий и отборная бронированная имперская конница числом в пятьдесят всадников – страшный противник на открытом пространстве. Этой грозной силе мы могли противопоставить две сотни хорошо вооруженных доспехами и оружием собственного производства гномов, еще тысячу коротышек, вооруженных кое-как, и три сотни лучников из местных беженцев и бывших каторжан.