Чтение онлайн

Другой серый человек, со свистком на шнуре, уже оказался здесь, в углу, за столом. Перед ним лежал чистый лист бумаги, и серый будто нацелился туда ручкой.

— А что здесь такое? — спросил Олег, оглядываясь.

— Это называется полиционерский участок, — зычно ответил зашедший вслед за ними толстый с кобурой. — А я старший полиционер Хамко. Никто иной как…

— А я, — сказал вслед за ним сидящий за столом, — младший полиционер Зуботычкин.

— Где-то я тебя видел. Только вот не помню где, — сказал старший полиционер Хамко, внимательно глядя на Гаврилу и о задумавшись о чём-то.

— А я вас нет. А что здесь делают? — спросил Гаврила.

— Здесь ничего не делают, — отвечал Хамко. — Сидят за решёткой.

— Как у нас в зоопарке, — понял Гаврила.

— Значит, опыт есть, — сказал из-за своего стола Зуботычкин. — Теперь в нашем полиционерском обезьяннике побудете. Вот в этом. Он у нас так называется.

И показал на решётку.

— Потому что вы нищенством занимаетесь, — сердито заговорил Хамко. — Попрошайничеством промышляете, выпрашиваете монеты у прохожих! Я вас у вокзала видел… Или кого-то на вас похожего. Маленького ребёнка используете для незаконной наживы!

Хамко схватил за шиворот Марту, поднял и тряхнул её.

— Я не маленькая! — возмутилась та. — Мне уже два года! С половиной. И мы не попрошайки. Никаким этим вашим нищенством не занимались и ничего не выпрашивали. Это нечестно!

— Рано встала на преступный путь, — заметил Зуботычкин. — Он же скользкий, она же — кривая дорожка.

— А чем тогда занимаешься? — строго спросил Хамко.

— Ну, я показываюсь посетителям. Демонстрирую себя, — стала объяснять Марта.

— Модель, значит. Запиши, Зуботычкин. Понаехали вы тут, гости из-за рубежа…

Обезьяны не знали совсем, что такое преступный путь. Что такое нажива тоже не знали.

— Мы не понаехавшие, — возразил Гаврила. — И не из Зарубежа этого вашего. Мы отсюда рядом. Из зоологического парка на Красной Пресне.

— А мы вам не верим, — сказал на это младший полиционер Зуботычкин. — Мы никому не верим. Вот есть у нас начальник, Чернилов Эдуард Ермолаевич. Он умный, он выяснит, чем вы промышляете на улицах столицы, и в чем ваша вина. Потому что вина у всех есть. Перед нами все виноваты. Ну, а если случится чудо, и вы окажетесь ни в чём не виновны, тогда выпустим. Мы, полиционеры, народ справедливый.

— А когда узнаете, что мы невиновны? И когда выпустите? — с надеждой спросил Олег.

— Сейчас это быстро, — ответил Зуботычкин. — Месяц или два пройдет. Чтобы кого-то освободить, начальнику Чернилову надо ещё поставить подпись на одной важной бумаге.

— Только вот этого мы никогда не отпустим, — произнес старший полиционер Хамко и показал толстым пальцем на Гаврилу. — Ни за что. Я тебя узнал, вспомнил, ты хулиган и громила. Ржавый твоя кличка, — сказал он Гавриле. — Мы тебя давно ищем, ты у нас на стенде висишь… Мы Ржавого потом в другой обезьянник запрём. Побольше. И не на месяц, а гораздо дольше. Ты записывай, записывай, Зуботычкин.

Гаврила стал горячо протестовать, объяснять, что он никакой не Ржавый, но полиционеры не стали его слушать.

— Ну вот, кто ты — это понятно. Сам Ржавый, — произнес Хамко. — А вы, остальные, кто? А ну, имена, фамилии, клички!.. Можно и отчества.

— А то я и старший полиционер Хамко вам представились, — сказал Зуботычкин и хитро улыбнулся. — Теперь ваша очередь. Чтобы по-честному.

Имя Олега полиционер Зуботычкин написал быстро. Минуты за две.

— Отчество? — спросил он.

Отчество у Олега спрашивали первый раз в жизни, и он не сразу сообразил и вспомнил, что его отца звали Чвапа.

Отчество Олега Чваповича полиционер писал уже подольше, а слово орангутанг еле осилил.

— Орангутанги. Что за народ такой, не слыхал, — заметил он.

— Иногда нас называют человекообразные приматы, — сказал Олег.

— Ну нет, — сразу отказался Зуботычкин. — Такое я написать не сумею.

Обезьян завели за решётку в человеческий обезьянник. Дверь за ними с железным лязгом закрылась. Скамейка, на которую они сели, оказалась жесткой и холодной.

— Эти полиционеры тоже оказались обманщиками. Такими же, как крыс Пасюк, — сказал Олег. — И плохими людьми.

— Как много плохих людей! — вздохнула Марта.

Они вдвоем с Олегом стали считать, сколько встретили в последнее время плохих людей и зверей. Загибая пальцы, наперегонки.

Гаврила не участвовал в этом. Он мрачно размышлял о том, как плохо быть похожим на множество разных людей, особенно плохих. Потом стал думать о том, что такое стенд, на котором висит хулиган Ржавый. Наверное, какое-то очень высокое и толстое дерево. И на нём могут висеть и прыгать даже такие большие и тяжёлые гориллы и преступники.

Олег закончил подсчёт первым.

— Четыре! Четыре обманщика, — победно воскликнул он.

— Интересно, а какой у них начальник? — задумчиво произнесла Марта. — Этот самый Чернилов.

А в это время крыс Пасюк лежал на большой куче монет. Глубоко под землёй, в своём тёмном убежище. Никто не знал, где это.

Никто и никогда в этом убежище у Пасюка не бывал. Гостей он сюда не приглашал. Боялся, что кто-то может увидеть его монеты и украсть их.

Сейчас в этой темноте крыс думал. А думал он всегда об одном. Кого бы ещё обмануть, и этим добыть ещё монет. Чтобы куча под ним стала ещё больше. Крыс очень любил монеты. И большие, и совсем маленькие, и медные, и серебряные. У него была даже одна золотая монета с изображением какого-то бородатого старика. Она висела здесь на стене, как портрет.

А темно было потому, что крыс Пасюк в минуты задумчивости незаметно для себя сгрыз все свечи. Все до одной. А свечи он покупал только самые дорогие и редкие сейчас. Восковые и сальные. Любил такие, как самые вкусные.

Куча монет была жёсткой и холодной, но сидеть и лежать на них Пасюку нравилось больше, чем в креслах, на мягких диванах и матрацах. Тем более, диваны и кресла здесь постоянно исчезали. Пасюк съедал их.

Всю мебель он покупал кукольную, в «Детском мире» и тоже самую дорогую. Потому что считал, что стыдно такому богатому крысу, как он, приобретать дешёвую. Но потом мучился, что потратил слишком много монет. Жадность боролась у него внутри с тщеславием.

Тщеславие — это значит, что Пасюк хотел, чтобы кто-то уважал его. За то, что у него много монет. Но уважающих вокруг было мало.