Чтение онлайн

"Какие-то грубые твари с дурацкой ухмылкой на рожах и противными своими кавалерами, со всякими Бобби Смитами и Джекки Джонсами, смеют смотреть на меня сверху вниз - на меня, на джентльмена и знаменитого mangeur de coeurs {Сердцееда (франц.).} - на умного, светского человека из благородной семьи! Вот бы отомстить им! Какую придумать обиду, чтоб она их побольней задела?"

Удивительно, до чего может дойти человек в своей злобе. Дело в том, что мистер Брэндон уже давно старался нанести девицам злую обиду, потому что с самого начала, еще на заре их знакомства, как мы с прискорбием должны признать, у него сложилось твердое намерение погубить одну из них - ту или другую. И когда благосклонное это намерение разбилось о холодность и безразличие девиц, он тут же вообразил, что они его жестоко оскорбили, и стал прикидывать, каким бы способом им отомстить.

Касаться этого предмета следует, конечно, деликатно, так как наш век, по крайней мере на словах, стал удивительно нравственным и даже слышать не желает о таких вещах. Но природа человеческая, насколько я мог ее изучить, не слишком изменилась за одно столетие - со времен, когда Ричардсон писал свои романы, а Хогарт свои полотна. Развратные Ловласы встречаются, сударыни, и ныне, как тогда, когда не почиталось зазорным разоблачать подлецов; а потому мы просим извинить нас за упоминание, что они существуют. Наши светские повесы еще нередко совершают roueries {Подлость, обман (франц.).}, подобные той, что задумал мистер Брэндон, и не только что не видят греха в amourettes {Любовных интрижках (франц.).}, но даже готовы ими похваляться, особенно если их жертва - девушка простого звания. Если бы Брэндон преуспел в задуманном, все его друзья (так высоко нравственное состояние нашей британской молодежи) объявили бы его обаятельным счастливцем - да и сам он был бы о себе того же мнения; и совесть, я уверен, ни разу ни одним напоминанием не укорила бы его за совершенный им подлый поступок. Мужчина разрешил себе эту предельную гнусность - обманывать женщину. Когда мы примем во внимание, как он пользуется созданными им для себя привилегиями, пожалуй, и впрямь начнешь сочувствовать поборникам женского равноправия, указывающим на эту чудовищную несправедливость. Мы читали о несчастной женщине древних времен, которую набожные фарисеи требовали немедленно побить камнями; по мы не слышали, чтобы они поднимали вопль против мужчины, соучастника в ее преступлении. Где был он? Наверно, весело, с легкой душой, попивал в кругу друзей, угощая собутыльников рассказом о своей победе.

Итак, почитая себя обиженным, мистер Брэндон жаждал мести. Как ему отплатить дерзким девчонкам за то, что они пренебрегли его ухаживанием? "Pardi! {Черт возьми! (франц.).} - сказал он.
– Просто, чтоб наказать их наглость и заносчивость, я готов всерьез приударить за их сестрой".

Все же некоторое время он не снисходил до исполнения своей угрозы. Такой орел, как Брэндон, не ринется вниз из-за горних своих облаков лишь затем, чтоб ухватить мелкую мошку и снова взмыть в поднебесье, довольствуясь столь незавидной добычей. Словом, он ни разу не уделил мисс Каролине хотя бы мимолетной мысли, пока не развернулись дальнейшие события, побудив великого человека увидеть в ней предмет, достойный все-таки его внимания.

Бурная страсть, неожиданно проявленная художником Фитчем к бедной маленькой Каролине, и была тем, что подвигло Брэндона приступить к действию.

"Мой дорогой виконт (писал он тому самому лорду Синкбарзу, к которому адресовал свое прежнее письмо), пожелайте мне удачи, ибо я вознамерился через неделю напропалую влюбиться - а любовь не малое развлечение в приморском городишке зимой.

Я Вам рассказывал о прекрасной Джулиане Ганн и ее семействе. Не помню, упоминал ли я, что у Джулианы имеются две прекрасные дочери, Розалинда с Изабеллой; и еще третья, по имени Каролина, менее красивая, чем ее сестры (те от другого мужа), но все же довольно приятная молодая особа.

Так вот, когда я прибыл сюда, я от нечего делать решил приударить за двумя более красивыми; и приударил - гулял с ними, говорил им всякие глупости; проводил долгие скучные вечера с ними и с их маменькой за чашкой сквернейшего чая: словом, по всей форме вел осаду этих маргетских красавиц, рассчитывая, что они, по общему для подобных случаев правилу, долго не устоят.

Как же я обманулся! Жалкая слепота аристократа! (Мистер Брэндон всегда исходил из предпосылки, что его родовитость и высокое положение в обществе не подлежат сомнению.) Можете ли Вы поверить, что я, который привык всегда и всюду прийти, увидеть, победить, - что здесь я потерпел позорное поражение? Подобно тому как американец Джексон одержал победу над нашими ветеранами Испанской кампании, так и я, бывалый покоритель континента, был разбит недостойным противником. Эти бабенки так прочно укрепились в своей пошлости, что много раз мои атаки бывали постыдно отбиты, и я не мог произвести впечатления. Мало того, мерзавки открывали бешеный огонь из своих редутов; и вдобавок подняли против меня весь край. Скажу без околичностей, все их знакомые пошляки ополчились на меня. Есть тут Боб Смит, торговец галантереей; Гарри Джонс, содержатель чайной для боксеров; юный Глаубер, аптекарь; и еще несколько субъектов, которые, как завидят меня, готовы съесть живьем; и все они но первому зову выйдут в бой за победоносных амазонок.

Как джентльмену вести успешную борьбу против cette canaille {Этого сброда (франц.).} - против форменной жакерии? Я уже подумывал об отступлении. Но отступить мне неудобно по ряду моих особых причин. Уехать в Лондон я не могу; в Дувре меня знают; в Кентербери на меня, кажется, подано к взысканию; в Чатеме расквартировано несколько полков - могут узнать, а это для меня небезопасно. Я вынужден оставаться на месте - на этом распроклятом месте!
– пока надо мной не взойдет более счастливая звезда.

Но я решил хоть как-то использовать свое пребывание здесь; и чтобы доказать свою настойчивость, я сделаю еще одну попытку - с третьей сестрой, - да, с третьей, с Золушкой в их семействе, и пусть ее сестрицы crevent d'envie {Лопнут от зависти (франц.).}. Я замыслил только лишь позабавиться, - не причиняя зла, - потому что Золушка совсем еще дитя; а я - я ведь самый безобидный человек на свете, но надо же мне повеселиться. У Золушки, да будет Вам известно, есть воздыхатель, бородач художник, о котором я Вам рассказывал в нервом письме. Он с недавних пор воспылал к ней бурной страстью, и если и раньше он был сумасброд, то сейчас рехнулся вовсе. Горе тебе, о художник! Делать мне нечего; впереди еще целый пустой месяц; за это время, помяните мое слово, я вволю посмеюсь над сей художественной бородой. Не желаете ли получить выдранный из нее добрый клок? Или набитый волосом диван? Бороды достанет и на это; или Вы предпочтете увидеть образчик золотых кудрей бедной маленькой Золушки? Только прикажите Вашему покорному слуге. Жаль, у меня не хватает бумаги, чтобы написать Вам отчет о званом обеде у Ганнов, на коем я присутствовал, и о сцене, разыгравшейся за столом; и о том, как Золушку приодела не фея, а милосердная судомойка; и как маменька в негодовании выгнала дочку из комнаты за то, что она предстала гостям в наряде, принадлежавшем служанке. Но я не силен в описаниях быта - мое forte {Здесь: моя сила (итал.).} в другом. После обеда мы пили опорто и провозглашали тосты. Вот - меню, имена обедавших, их расположение за столом".

* * *

Перечень блюд и прочее мы приводили выше, так что нет нужды снова выкладывать их здесь перед читателем.

– Что за человек!
– сказал, читая письмо друзьям, юный лорд Синкбарз в искреннем восторге перед гением своего наставника.

– И подумать только! Ведь такой был книгочей, кончил первым и по классике и по математике!
– воскликнул другой.
– Да не студент, а прямо Чудо-Крайтон!

– А по-моему, честное слово, он позволяет себе лишнее, - сказал третий, который был моралистом. Но тут как раз из буфетной колледжа принесли в дымящейся чаше молочный пунш, и веселые друзья взялись за дело.

ГЛАВА V,

которая содержит в себе всяческие любовные переплеты

Барышень Макарти крайне возмутило, что мистер Фитч посмел влюбиться в их сестру; и жизнь бедной Каролины, как вы понимаете, не стала сколько-нибудь легче от пробужденной таким образом зависти и злобы. Любовь мистера Фитча стала для нее источником новых мучений. Мать говорила ей в насмешку, что так как они оба нищие, то они не могут сделать ничего умней, как пожениться; и заявила в том же язвительном тоне, что лучшего она и пожелать не может, чем видеть вокруг себя целый выводок внуков, которые будут для нее пыткой и обузой, как сейчас ее дочка. Когда намерения молодого человека стали всем ясны (а ясны они стали в самом скором времени), его едва не попросили немедленно съехать с квартиры - или, говоря языком мистера Ганна, чуть не прогнали взашей; к каковой мере, в негодовании возгласил достойный муж, он прибегнул бы всенепременно. Но его супруга не пожелала допустить подобной грубости, хотя и она, со своей стороны, выражала художнику сильнейшее свое презрение. Ибо надобно упомянуть об одном прискорбном обстоятельстве: незадолго перед тем Фитч по просьбе миссис Ганн уплатил ей за стол и квартиру не больше и не меньше, как на целый квартал вперед, и художник имел в руках расписку хозяйки в получении соответствующей суммы; упоминание жены об этом обстоятельстве заставило Ганна прикусить язык. Впрочем, точно известно, что сколько бы миссис Ганн ни язвила дочь и как справедливо ни поносила Фитча за бедность, в душе она была отнюдь не против их брака. Во-первых, она любила устраивать браки; во-вторых, она была бы рада хоть как-нибудь сбыть дочку с рук; а в-третьих, у Фитча была богатая и бездетная тетка - супруга аукциониста; к тому же она слышала, художники нередко зарабатывают большие деньги, и Фитч, кто его знает, мог оказаться талантливым художником. Итак, ему позволили остаться в доме на ролях хотя и не сделавшего предложения, но весьма усердного поклонника; и сколько угодно вздыхать, и стонать, и писать стихи и портреты своей возлюбленной, и строить воздушные замки. Наша смиренная Золушка оказалась в довольно сложном положении: она питает нежное чувство ко второму этажу, обожаема третьим и должна услужать и тому и другому, кидаясь на каждый звонок; при этом, как старается она не замечать вздохов и взглядов, которыми дарит ее художник, так равным образом она приучила себя, бедняжка, к сдержанности и спокойствию в отношении мистера Брэндона и не позволяет ему проникнуть в тайну, трепещущую в ее сердечке.

Мне кажется, можно установить как почти неизменное правило, что большинство романтичных девочек Каролининого возраста лелеют такое же полурасцветшее чувство, какое вынашивала в себе наша юная героиня; вполне, конечно, невинное: лелеют и с наслаждением рассказывают о нем по секрету какой-нибудь confidante {Наперснице (франц.).} на час. А то чего бы ради сочинялись романы? Напрасно, что ли, читала Каролина о Валанкуре и Эмилии? И неужели же она не извлекла доброго примера из всех пяти слезоточивых томов, описывающих любовь девицы Эллен Map и сэра Уильяма Уоллеса? Много раз она рисовала себе Брэндона в причудливом наряде, какой носил обольстительный Валанкур; или воображала себя самое прелестной Эллен, повязывающей ленту вкруг лат своего рыцаря и отправляющей героя в битву. Спору нет, глупенькие фантазии; но примите в расчет, сударыня, возраст нашей бедной девочки и ее воспитание; ниоткуда не получила она наставлений, кроме как от этих милых, добрых и глупеньких книг; единственное счастье, отпущенное ей судьбой, заключалось в этом молчаливом мире вымысла. Было бы жестоко осудить бедняжку за ее мечты; а она предавалась им все смелей и, краснея, делилась ими с верной Бекки, когда они сидели вместе у негордого кухонного очага.

Однажды, хоть ей это и стоило сердечной муки, она набралась храбрости и взмолилась к матери, чтобы та не посылала ее больше наверх, в комнаты жильцов - потому что она трепетала при мысли, что Брэндону при случае откроется ее приверженность к нему; но такое соображение никак не приходило в мудрую голову миссис Ганн. Она подумала, что дочка уклоняется от встречи с Фитчем, и строго приказала ей исполнять свой долг и не строить из себя гордячку; и, сказать по правде, Каролина не слишком огорчилась, что принуждена и впредь видеться с Брэндоном. Отдадим справедливость обоим джентльменам: ни тот, ни другой еще ни разу не вымолвил ничего такого, чего Каролине не подобало бы выслушать. Фитч скорее дал бы разорвать себя на куски тысяче диких коней, чем позволил бы себе хоть полусловом оскорбить ее чувства; а Брэндон, хотя в обычных обстоятельствах не очень-то щепетильный, был прирожденный джентльмен, и если не добродетель, то вкус подсказывал ему обращаться с нею уважительно.