Чтение онлайн

Когда Дикарь расспрашивал о нем в Туко, рабочие отвечали: «Рука у него твердая, но он всегда поступает по правде», — и все любили его, потому что для бедняка главное — справедливость, хотя бы и суровая. Скоро Дикарь заметил, что дон Теодоро распоряжается не только в Туко. Его слушаются в городе и во всей провинции. Кто мог поспорить с ним? Он был молод и влиятелен, прочно держал все в руках. Дикарь гордился своим хозяином и, подобно многим, готов был ради пего на смерть. Когда кто-нибудь из властей в Кахабамбе — супрефект или судья — совершал несправедливость, народ шел просить у дона Теодора защиты, и он брал злоупотребившего властью человека, сажал па осла и под музыку вывозил за город. Изгнанный уже не возвращался. Дон Теодоро объяснял: «Если мы пожалуемся в столицу, па нас не обратят внимания. В Лиме плюют па провинцию и посылают нам бог знает кого. Значит, и нам остается наплевать на них». Проходили годы, Дикарь вел себя примерно, и дон Теодоро оказывал ему покровительство. Никто не осмелился бы арестовать его в Туко или в доме хозяина. Но все на свете рано пли поздно становится известным, и, вызвав его однажды, дон Теодоро сказал: «Узнал я о некоторых твоих прежних подвигах. Рассказывая мне свою жизнь, ты осмотрительно скрыл их. Надо бы тебя выгнать. Но я знаю: ты не обманывал меня и при первой возможности действительно хотел исправиться… В общем, я тебя прощаю». — «Так оно и есть, хозяин, именно в этом все дело», — взволнованно сказал Дикарь. Проходили годы… Дикарь привязался к дону Теодоро, и немало случилось с ними за это время. Однажды в феврале река Копдебамба разлилась на пол-лиги, а там, где был брод, — на лигу и более. Переходить брод хозяин умел, но Дикарь переходил еще лучше, особенно почыо. Дело было в субботу, в канун имении сеньоры Элены. Дон Теодоро завозился с делами, потому что подошел двухнедельный расчет и надо было оплатить счета и выдать деньги пеонам. Когда он все закончил, уже стемнело, и неверная лупа, похожая на желтый ломтик апельсина, силилась осветить землю, выплывая из-за туч, тяжко нависавших в зимнем небе. «Пошли, Дикарь, — сказал хозяин, — посмотрим, какие мы мужчины». — «Пошли, хозяин», — отвечал Дикарь. Оседлали лучших коней. По дороге к реке, которая была в двух лигах, дон Теодоро радовался: «В такую погоду Элена ждет меня лишь завтра. А мы ее удивим — явимся к именинам». Чтобы не поддаваться унынию, Дикарь согласился, однако про себя подумал, что они еще не подъехали к реке, а уже то и дело попадают в глубокую воду. Добравшись до реки, они обнаружили, что подмытый стремниной берег стал глубоким обрывом. Тогда в поисках брода они поехали вверх по течению. Но брода не было, и везде казалось очень глубоко. Наконец берег стал пологим, и они вошли в воду. Более опытный Дикарь двигался впереди. Копыта тонули в иле, дно уходило. Вдруг они попали в большую промоину, и лошади по грудь опустились в бурлящую воду. «А здесь глубоко, Дикарь!» — «Глубоко, хозяин!» Однако о возвращении не было сказано ни слова. Рассекая грудью стремительный поток, кони шли вперед, потому что если в глубокой воде повернуть лошадь, она может поскользнуться, и ее легко унесет. Нет ничего хуже, чем слабый, пугливый конь, рано или поздно его непременно собьет. Черная, журчащая вода то зыбилась, то успокаивалась. Путник, склонный к головокружениям, должен смотреть в небо или вдаль, пока другой, более опытный, ведет в поводу его лошадь. Иначе все поплывет у него перед глазами, начнется рвота и он свалится с седла на середине реки. Наши путники были люди крепкие, они смело смотрели на воду, на ее яростный поток.

Всякая видимость может быть обманчива, так и с рекой. Где всего стремительнее течение и выше волны, там порою меньше глубина и легче пройти, а волны — потому что крутые камни близко. А в спокойном месте, где вода тихая, там самая глубина. Зимой Копдебамба разбухает и все вокруг заливает водою, а в низовье она угрожающе ветвится на протоки, извивы, рукава, изобилующие ямами и омутами. То конь ступает по щиколотку в воде, то — глядишь — уйдет с головой и всадник. Опасно переходить реку в это время. Здесь нужен верный копь, опытный глаз и твердый дух.

Вот всадники пересекли стремнину и выбрались на более мелкое место. Вода доходила теперь лишь до стремян. По всей ширине реки, отовсюду, куда достигал взгляд, слышался ровный и непрестанный ропот, словно кто-то укорял их или предостерегал. Луна немножко рассветилась, и Дикарь увидел брод. Вода там была неглубокая, и всадники направились вниз, чтобы обогнуть рукава и заводи, видневшиеся впереди. Они долго ехали вдоль стены нанесенных рекою камней, потом повернули, воды снова прибавилось, и кони высоко подняли морды, чтобы не захлебнуться. Ноги у всадников промокли, холодная вода щипала тело. «Эй, не спотыкайся!»— кричали люди измученным коням, и те шли осторожней, нащупывая дно и боязливо фыркая. Порой река вздымалась, вспухала, росла, — по-видимому, где-то шел дождь. Если течением понесет бревна, гибели не миновать. «Ровней, ровней держись!» — хрипло кричали всадники во тьме. Снова стало мельче. Так они шли, то вверх, то вниз по течению, огибали самые опасные места пли брали их приступом, если обогнуть не удавалось. Они перешли уже половину реки, когда поняли, что здесь всего опаснее, ибо высокие отмели из песка и камней то и дело сменялись глубокими ямами. Луна снова едва светила из-за рваных облаков, и видно было плохо. Дикарь ехал вдоль отмели, вглядываясь в воду, и вдруг его резко тряхнуло — песок ополз, и конь вместе с всадником погрузился в реку. Лошадь забила ногами, пытаясь поплыть; чтоб ей было легче, Дикарь отпустил поводья, и обоих понесло течением. Хозяин ехал вслед за Дикарем и вдруг увидел, что теперь придется справляться одному. Когда Дикарь и его конь исчезли, он стал звать и кричать: «Дикарь, Дика-а-арь!» — думая, что тот выплывет ниже, но ему отвечал лишь рокот усилившихся волн. Хозяин умел и сам переходить реки и повернул выше по течению, держась поближе к середине, чтобы под ним не оползла отмель. Конь его был неспокоен и то и дело норовил свернуть туда, где исчез вожатый. Повыше течение стало мягче и русло шире; а там, где накрыло водой Дикаря, было очень узко и поток набирал силу. Дои Теодоро увидел это, когда выглянула луна. Река не так страшна при лунном свете: она становится яснее и волны не такие черные. Одинокий всадник медленно и осторожно въехал в опасное место. Смелый конь сопел, пугался, и приходилось поминутно натягивать узду, чтобы он не оступился и не упал в яму. Внезапно — так всегда бывает, когда переходишь реку, — они очутились на берегу, оставалось миновать лишь узкую полосу мелкой, сверкающей воды. Конь миновал ее. И что же тогда сделал хозяин? Дикарь никогда об этом не забывал и очень гордился. Хозяин поскакал вдоль берега, вниз по течению, громко крича: «Дикарь, Дика-арь!» Земля тут была ровная, горы начинались подальше, и крик его замирал без эха, лишь темная река непрестанно рокотала в ответ. Дон Теодоро вынул спички, которые предусмотрительно положил в самый верхний карман, разложил костер, высушил одежду, подседельник и дал отдохнуть коню. А едва рассвело, оседлал его снова и снова двинулся к устью, громко крича и не теряя надежды. Ответа все не было, и он подумал: «Хоть бы труп найти и похоронить!» И представьте себе — вспоминая о разбойнике, он плакал. Разбойник же, оказавшись в воде, схватился за шею коня и почувствовал, что дна под ним нет: плыть коню было легко, но он боялся и не давал управлять собою. Дикарь тянул его в сторону, пытаясь вывести из бурной стремнины, но конь плыл по течению, по самой середине реки, не помышляя о том, что его может сбить поток. Дикарь приказывал ему, но он не слушался и плыл как одержимый. Их отнесло далеко вниз. Снова выглянула лупа, и Дикарь понадеялся, что конь увидит деревья и свернет к ним. Но тот ничего не видел, он словно взбесился. Дикарь подумывал о том, не сбросить ли пончо, не спрыгнуть ли в воду и не поплыть ли, но не решался: «Коня еще не стоит бросать, он еще ничего…» А их все несло вниз, и конь уже еле плыл. Вдруг река круто повернула влево, и вся масса воды ударила в правый берег. Туда и вынесло Дикаря с конем, словно два бревна. Когда тонешь, спасение всегда неожиданно. Дикарь соскочил на землю, держа поводья, а конь, повинуясь ему, нерешительно и боязливо остановился. «Снова ты убежал от смерти!» — подумал Дикарь, сел на камень и, пока конь приходил в себя, стал размышлять о хозяине. Может, он утонул, труп выплывет подальше, а он его не увидит в черной воде. Впрочем, коня не заметить трудно. А может, именно конь и выбрался на берег или оба невредимы и хозяин двинулся дальше, решив, что Дикарь утонул. Рассвело; никого не было видно, лишь вода да редкие деревья вдоль берега. Немного пониже был омут, и его, Дикаря, непременно бы туда затянуло. Да, вот она, судьба… Дикарь все думал о том, где же хозяин. Что с ним? Что же с ним случилось? Он стал медленно поправлять седло и вдруг услышал: «Э-эй! Э-эй!» Вскоре голос приблизился, возник совсем рядом — это был его голос! И тут же дон Теодоро появился на том берегу. Тогда закричал и Дикарь, хозяин его увидел, они замахали друг другу шляпами и пошли вдоль реки, туда, где она сворачивала вправо и где был хороший брод. Были тут и глубокие места, по днем — другое дело, идти нетрудно. Дикарь пересек реку верхом на приободрившемся коне. Они с хозяином сошлись, рассказали о своих бедах, подкрепились сладкими плодами сапоте, росшими там, и вместе двинулись дальше. Позади осталась черная, мутная, широкая река, коварные воды которой скрывали от добрых людей страшные пучины. Но они одолели ее мужественно и ловко; страдание и радость еще больше сблизили их…

Время шло. Как-то в Кахабамбе хозяин позвал Дикаря при друзьях и сказал: «Я должен Луису Рабинесу, и деньги повезешь ты. Он у себя в поместье». И дал ему две тысячи солей, монета в монету. Дикарь ссыпал их в суму, оседлал коня и поехал.

Ехал он день, а на другой день вернулся. Хозяин встретил его как ни в чем не бывало, ничего не сказал, словно и не сомневался в нем. Слуги донесли ему потом, что друзья говорили хозяину: «Что же ты делаешь? Он сбежит с деньгами». А дон Теодоро отвечал: «Он стал честным человеком». Ночью, у себя, один, Дикарь плакал от радости, что в него поверили. Поверили в его честность, и он вернул себе честь. В довершение всего его полюбила Гумерсипда, славная девушка, дочь одного пеона из Туко, и жизнь стала совсем хорошей.

Однажды он собрался съездить к себе, но хозяин предостерег: «Думаешь, они простили? Подожди-ка еще. Люди не любят, когда падший поднимется и становится лучше их. Не показывайся там, помни — черно сердце человеческое». Дикарь подумал, что хозяин не пускает его из корысти, чтоб он на пего работал, и стал было меньше почитать его. «Ладно, я вам долг отработаю», — сказал он и остался еще на несколько лет. Но не надо поддаваться первому порыву, жизнь все равно научит тебя, если сам не учишься.

За эти несколько лет произошло немало, и Дикарь забыл, что он остался с досады. Особенно запомнилось ему, как они захватили Маркабаль, поместье родителей доньи Элены. В результате каких-то темных дел оно попало к плохому человеку, и тот распоряжался там и охранял его с оружием. Настоящие владельцы хотели подать в суд, но дон Теодоро сказал: «В суд? Да дело па двадцать лет затянется! Я сам возьму землю». На боевого петуха всегда боевой петух найдется — дон Теодоро тоже вооружил людей, целых пятнадцать человек, да каких бравых! Ну, отправились они, а незаконный владелец узнал и выставил дозорных.

Начиная от местечка Касагуате цепью стояли индейцы; завидев противника, первый должен был тут же сообщить другому, тот — следующему, и так до самого поместья. Незаконный владелец Маркабаля надеялся, что, зная заранее о продвижении врага, он отобьет любую атаку. Но он не учел того, что индейцы любили дона Теодоро. Первый же индеец, завидев его, никуда не побежал, а приблизился к нему, снял шляпу и поклонился. «Добрый день, хозяин», — сказал он. А дон Теодоро спросил: «Что тут делаешь?» Так все обнаружилось, и индеец присоединился к ним. То же самое было и со всеми другими. Некоторые из них говорили: «Ой, хозяин, спасите нас от мучителя!» — и рассказывали о злых обидах, которые они претерпели от вооруженных слуг. Хозяин утешал их и говорил своим: «Его история подвела. Он возомнил себя потомком инков, потому и цепь поставил!» В старые времена инки цепью ставили дозорных. Между тем отряд дона Теодоро двигался вперед, и к нему уже присоединились восемь таких дозорных. Одолели крутой склон, и за лигу до поместья им повстречался девятый. Хозяин хорошо знал эти места и потому сказал: «Удивим его на славу — поедем через перевал Кандо». Вскоре они добрались до перевала, где росли желтые цветы кандо, и увидели совсем рядом большие строения. Все было тихо, но им подумалось, не ждет ли их засада. Тогда хозяин сказал: «Поскачем быстрее, нападем на них». И они понеслись, словно вихрь, так что часовой, сидевший у входа в господский дом, не успел выстрелить в дона Теодоро. Тут подоспел Дикарь, огрел часового прикладом по загривку, он и свалился. А боя так и не было. Дом стоял пустой, и они прошли по комнатам, никого не обнаружив. В кухне все прояснилось. Индианки, стряпавшие там, рассказали, что незаконные хозяева, ни о чем не тревожась, пошли купаться в лощину неподалеку. Они даже ружей не взяли, все двадцать оставили и поручили одному-единственному индейцу кликнуть их, если что. Дон Теодоро приказал взять ружья — они лежали в какой-то комнате, — а потом сказал: «Пойдемте, ребята, повеселимся». Они пошли к лощине и увидели издали врагов. Их можно было окружить и они бы сдались, но хозяин решил иначе. Враги плескались в озерке, ныряли и радовались жизни. Дон Теодоро приказал своим: «Два выстрела в воздух, ребята». Пятнадцать человек дважды выстрелили в воздух, купальщики страшно испугались. Они схватили одежду и, не одеваясь, голые, кинулись в поле. Местные индейцы вышли на выстрелы из своих хижин. А дон Теодоро снова приказал, хотя люди его хохотали до упаду: «Стреляйте!» Враги побежали что есть сил, укрылись в кустах, оделись и понеслись дальше. Через полчаса уже не было видно ни одного. В поместье оглушенный страж, уже приходивший в себя благодаря усердию служанок, решил, что сейчас его совсем убьют. «Думаешь, я вроде твоего хозяина? — спросил дон Теодоро и, не давши опомниться, прибавил: — Иди, иди-ка скорей, скажи этому псу Карлосу Эстебану, что я его из жалости помиловал». Такой уж он был, дон Теодоро. Еще помнил Дикарь, что индианки зажарили двадцать кур, чтобы угостить хозяина с его людьми, а запивали этих кур добрым писко. Да, хорошая была жизнь.

А время шло; хозяин продал Туко, откупил поместье Маркабаль у родителей жены. Тогда Дикарь снова попросился отпустить его в родные места, и хозяин ответил: «Езжай, но помни мои слова». Однако все обошлось. Даже родни дона Малакиаса в селении не оказалось. Правда, домик развалился, но Дикарь и Гумерсинда не пожалели сил, все починили, выпололи и взрыхлили слежавшуюся землю. А в это время из Кахабамбы приехали к дону Теодоро и предложили ему выставить свою кандидатуру от провинции в сенат. Никто не стал ее оспаривать, и хозяин отправился в Лиму. Дикарь горевал, ему стало очень одиноко и даже показалось, что за ним смотрят и выслеживают его. Так оно и было. Как-то под вечер, когда он окапывал маис, один прохожий остановился у самой ограды и выстрелил. Дикарь упал и притворился мертвым, а сам схватился за револьвер. Враг, не спуская с него глаз, толкнул калитку и пошел к нему. Дикарь лежал тихо, зная, что любое движение будет стоить ему жизни, Но врагу еще надо было миновать широкую канаву, и когда он отвел взгляд и примерился, как ему прыгать, Дикарь мигом выхватил револьвер и выстрелил. Незнакомец упал в канаву с простреленной грудью. Все случилось мгновенно, а после уж сбежались соседи и подошли проезжавшие мимо погонщики. Гумерсинда не знала, что и делать. «Знаешь его? — спрашивал народ. — Кто это? За что убил-то?» И Дикарь рассказал, как все было, и добавил, что совсем не знает этого человека. Он и впрямь никогда не видел его или не помнил. Однако соседи заговорили: «Мало ли что он скажет, надо бы проверить». — «Дона Малакиаса кто убил, а?» — «И жил он дурно, пока дон Теодоро не пригрел». — «А дон Теодоро уехал, он и за прежнее». — «Как бы нас не поубивал». — «Скажем-ка судье». Гумерсинда зарыдала, заплакал и сын, хотя и не понимал, в чем дело. Дикарь убил человека, защищаясь, да что с того? Прощать его и не думали. Прав был хозяин, прав. А где он, хозяин? И, увидев, что здесь ему несдобровать, Дикарь обнял своих, пообещал вернуться и уехал. Через полгода он вернулся и никого не застал. Один пеон из Туко рассказал ему, что Гумерсинду увели больную в тюрьму, а ночью жандармы се изнасиловали и еще заразили дурной болезнью. Приехал ее отец, она ему рассказала обо всем и очень плакала, бедняжка. Отец вернулся в Туко и все повторял: «Говорил я, нечего с бандитом связываться». Гумерсинда вскоре вышла из тюрьмы, судья ее взял в кухарки, и она пошла, — очень уж было худо, да и некуда деться. Значит, сейчас она кухаркой у судьи. Если бы пума изгрызла Дикарю сердце, ему бы легче было. С неповинной Гумерсиндой такое натворили, что же сделают с ним? Нет в мире правды, одно зло. И стал он таким вот, как есть…

Васкес кончил свой рассказ, Касьяна с Паулой вышли из дому, и еще подсели Порфирпо Медрано и молодой Калисто Паукар, и другие индейцы останавливались около него. Все слушали, затаив дыхание.

— Стал я разбойничать, — сказал Дикарь, — и встретился мне один из банды, промышлявшей в Гальяйянской пуне. Пошел я с ним, многое поразузнал… Слава богу, сбежал потом, а банда, говорят, погибла нехорошей смертью.

Время шло незаметно, и краски заката расцветили западный край неба. Мимо проезжал верхом, направляясь в пуну, губернатор Сенобио Гарсиа, с тремя людьми, все с карабинами. Гарсиа заметил Дикаря, поздоровался с Росендо, но не остановился — то ли не посмел взять при всех разбойника, то ли просто опешил. Васкес положил руку на револьвер и глядел им вслед, пока они не скрылись далеко за пригорком, а потом снова заговорил, прямо глядя на алькальда:

— Что вы хотите от меня, дон Росендо? Чтобы я вернулся к хозяину? Он уже у себя дома, такой депутат долго не продержится, его не переизбрали, своих выставили. Да как к нему пойти? Теперь все иначе. Тогда я был еще ничего, а сейчас и впрямь дикарь… Если камень вниз покатился, ему все равно разбиться или на лету, пли на самом дне. Так и я все качусь ко дну, к могиле… Что поделаешь!

Росендо Маки озабоченно постукивал о сандалию можжевеловой палкой. Наконец он сказал:

— Я вот что надумал: сам знаешь, мы тебя всегда примем. Брось эту жизнь — попробуй, а? Стал бы на земле работать. Оно конечно, взять тебя непросто, у нас тут судьи есть, дело тонкое. Узнают — обвинят нас, что преступников укрываем.

Дикарь невесело улыбнулся, сверкнув зубами, и посмотрел на Касьяну. У дверей стояла хорошая женщина, хоть и не первой молодости, сильная, добрая, молчаливая и печальная, как пуна. Больше он не сможет к ней приехать. С каждым днем опасность нарастала. Но он ведь сам хотел поговорить с Росендо…

— О судье я и думал с вами побеседовать. Дело нечистое, как друг скажу, нечистое дело… Вы уж не спрашивайте, откуда я знаю, только дон Аменабар снюхался с этим псом Сенобио, который тут проехал, и с Волшебником-гадюкой… Все сговариваются, шушукаются, верьте слову: дело нечисто. Куда он, по-вашему, направился? Зачем ему люди и оружие? Раньше он один ездил. Останется в Умае, это точно… Что ж за дружба такая? Я-то знаю, только не спрашивайте откуда, дон Росендо. Вы говорите, чтоб я работал в поле, а скоро вам самим негде будет работать…