Чтение онлайн

Все это заметил Росендо однажды утром, когда завтракал, как обычно, похлебкой и жареными бобами, прислонившись к шероховатой стене своего нового жилища. Вдруг он снова увидел Свечку, маленького внука и Ансельмо, которых не замечал в последнее время. Впервые за много дней радость поднялась в его сердце, простодушно и весело, как молодое растение. Он смотрел на посевы, видневшиеся на черной каменистой земле, и верил, что они не погибнут. Разрастались и два скотных двора — овчарня и коровник, приклеившись стенами к отвесным скалам. Дел было много. Пастухам, особенно Иносенсио, приходилось сражаться с коровами и лошадьми, которых тянуло на старые пастбища, стеречь и удерживать их, пока они не привыкнут к новой траве и холоду. Общинники знали, что надсмотрщик Рамон Брисеньо следит, чтобы на прежние пастбища не пускали скот, не принадлежащий поместью.

Луна побелела, округлилась, как-то ночью обнажилось облачное небо и ровный свет упал на землю. Этого и ожидал Росендо, чтобы подняться на гору, принести подношения духу Руми, погадать на коке и спросить о грядущей судьбе.

И вот он полез по склону, взвалив на плечи суму с кокой, черными лепешками и флягой чичи, сбереженной со времен молотьбы. За последние дни Росендо снова обрел любовь и уважение общинников. Его мудрость и осторожность оценили по достоинству. Печальный конец Мардокео и Однорукого охладил самых воинственных его противников. Эти двое стали последними на старом кладбище. Росендо шел в гору с трудом, он чувствовал себя очень старым, ведь никогда раньше он так не уставал. Алькальд остановился отдохнуть у подножия остроконечного пика и снова полез дальше. И по мере того, как он взбирался, по обе стороны вырастали горы, ветер становился все злее и ему приходилось руками цепляться за уступы и трещины. Наконец он поднялся очень высоко, до расщелины, и остановился, хотя синеватые скалы поднимались и выше. Здесь он огляделся. Вдали под луной высились его старые друзья — седой и мудрый Урпильяу; Уильок, похожий на профиль индейца; Пума, которая никак не решалась наброситься на заснеженного неуклюжего Суни; воинственная Уарка и Мамай, белеющий редкой травой. А за ними и перед ними лежала нерасчленимая масса камней и утесов, которые как будто прислушивались к голосам старших. Ночью, при свете луны, главные вершины, сохраняя каждая свой нрав, держали совет, ибо они ведали тайны жизни. Руми возвещал отсюда свою неумолимую правду, а над ним, в небе, шествовала полная луна и блестели ясные звезды. Росендо чувствовал себя и могучим и ничтожным, поднявшимся до вселенских высот, и крохотным, как камешек. Встав на колени, он принес в жертву духу тайты Руми черные лепешки, коку и немного чичи. Потом он сел на корточки, сам выпил чичи и скатал большой шарик коки. Ветер стал утихать и наконец застыл в густой и звонкой тишине, осязаемой на ощупь, словно камень. Величественные вершины размышляли и беседовали, а внизу лежал маленький мир. Желтеющее жнивье окаймляло селение с одной стороны, зеркало Янаньяуи — с другой… Не Мунча ли там, подальше? А вон те пятна — не сжатые ли поля Руми? Чернели провалы ручьев и ущелий, несших вниз журчащий поток воды, надоенной горными вершинами из облаков. Кока действовала слабо. Чтобы размягчить шарик, Росендо подложил извести, которую выковыривал влажной проволокой из небольшой тыквенной бутылочки. Но кока все равно горчила, или, скорее, была пресновата — в ней не было той горечи, которая прямо говорит «нет», но и сладости не было. «Кока, кока, спрашивать ли его?» Кока все молчала, как ни увлажнял он ее слюной; и все же глаза его понемногу слипались, а тело ощутило легкое и спокойное довольство. Кока стала приятней, вкусней, и Росендо понял, что она нежно сказала: «Можно спрашивать». Тогда он поднялся, посмотрел на далекие, огромные вершины, потом на гордую голову Руми и громко закричал: «Тайта Руми, тайта Руми, хорошо ли нам будет здесь?» Тишина откликнулась дробью расколовшегося эха. Росендо плохо разобрал ответ и снова крикнул: «Отвечай, тайта, я принес тебе хлеба, коки и чичи». И снова глухо прокатилось неясное эхо. Что ж, и это ответ, быстрый, значит — добрый. «Отвечай, тайта Руми, хорошо ли нам будет». А может, он не хочет отвечать? Или мешают злые духи с отрогов, обращенных к Мунче? Казалось, вся громада ночи противится беседе. «Хорошо?» — настаивал Росендо. Эхо плясало, словно насмехаясь, а потом снова застывала каменная тишина. Устрашенный и встревоженный алькальд в последний раз спросил неверным голосом: «Отвечай, тайта Руми, да или нет?» Эхо поиграло вблизи и вдали, и ветер пронес над ущельями доброе слово: «Хорошо». Росендо обрадовался. «Хорошо?» — переспросил он, почти крикнув, и то же слово вырвалось из уст тайты Руми. Да, это эхо. Говорила гора, сам древний отец. И Росендо пошел вниз, высыпав остатки коки и вылив остатки чичи. Дорога показалась ему нетрудной, а в новое селение он вернулся, словно прожил в нем много лет. Прежде чем войти в свое каменное жилище, алькальд снова взглянул на Руми. Мудрый великан беседовал с мирозданием. На то он и отец — тайта Руми…

Мы не позволим себе никакой насмешки над Росендо, тем более если вспомним, что многие священнослужители благодаря самовнушению сами уверовали в обряды, которыми поначалу думали обмануть простодушную паству. И потому мы не удивимся, что наивный пантеист отошел этой ночью ко сну, объятый несказанной надеждой.

Росендо, рехидоры и общинники, походив по судам, убедились, что добиться ничего невозможно, и хотели только, чтобы их оставили в покое. Но Дикарь говорил, что можно подать апелляцию, и это обсуждалось на совете. Кроме того, надо было посредством закона доказать свою жизнеспособность, иначе Аменабар совсем поработит их. На свою удачу, они познакомились с молодым городским адвокатом, членом Ассоциации по защите коренного населения. Звали его Артуро Корреа Сабала (как гласила металлическая пластинка, совсем недавно прибитая к его двери). Он только что получил звание и жил идеей справедливости и великими идеалами. Родом он был отсюда и вернулся в родные места, чтобы помогать людям. Его отец, коммерсант, оставил ему небольшое наследство, и он стал учиться, а теперь, обладая знаниями, мог с успехом защищать людей. Закон ведь призван защищать всех без исключения, в том числе и индейцев. По крайней мере, Корреа Сабала в это верил.

Он дружески принял Росендо и рехидоров, просто и пылко рассказал им о целях Ассоциации, очень внимательно выслушал их, предложил защищать и сразу же поделился своими соображениями. К удивлению индейцев, он ничего с них не запросил. Адвокат им очень понравился, и они заразились его уверенностью, тем более, что человек он ученый, хоть и молодой. Росендо вспомнил голос Руми; дух горы снова проявлял благожелательность, как и прежде, в давно прошедшие дни. Корреа Сабала заверил общинников:

— Будем апеллировать в верховный суд провинции, а если он не поможет, то и в верховный суд страны.

Стало быть, все шло хорошо. Когда судья объявил дону Альваро Аменабару о намерениях адвоката, тот ответил, потирая руки:

— Не знаю, законна ли апелляция в столь высокие инстанции… Но вы ее примите, дайте ей ход, а мне сообщите, когда отправится курьер… Ах, уж эти мне спасители! Индейцы не знают, с кем они связались. Этот молокосос Корреа Сабала никуда не годится… Ну, ничего, я им покажу. Обвал устроили, вздумали меня убить! Это же зверское преступление! Заметьте, мне досадна не столько смерть Иньигеса, хотя мы и потеряли умнейшего человека, сколько сам злодейский умысел. В общем, известите меня заблаговременно…

Через несколько дней из города вышел индеец, погоняя осла, который вез опечатанную курьерскую сумку. В сумке содержалась обширная документация, предназначенная для верховного суда провинции.

Жизнь общинников изменилась — не потому, что дома их стали меньше и посевы в поле другие; не потому, что никто не приезжал гостем в общину, кроме Дикаря, который появлялся два раза и беседовал с Доротео у озера; и даже не потому, что вокруг все было иным. Изменились все мелочи повседневного существования. Утром встречала зарю лишь серенькая птичка гуичо, протяжно певшая на крышах или на высоких утесах. Здесь не водились ни дрозды, ни жаворонки, ни уанчако, и даже воробьи были другие, какие-то понурые. Над равниной летали темные птички и кричали «лик-лик, лик-лик», — их так и прозвали ликликами. Хорошенькая красноклювая корикинга, черная с белым, озабоченно щебетала, искусно раскидывая сухие лепешки коровьего помета, чтобы добраться до червячков, которые заводятся под ними. В тростниковых зарослях у озера можно было иногда увидеть уток. Скот пугался пролетающих кондоров. Посевы росли с трудом на черной каменистой земле. Суровые скалы, густой туман, пронизывающий холод, скупое солнце и неумолимый ветер, казалось, убивали все живое; люди, сжавшись под пончо, ждали неизвестно чего. Не часто слышались рожок и свирель Деметрио Сумальякты. Когда, как-то вечером, запела его флейта, сама печаль рыдала в ее протяжных, истерзанных звуках, и все сердцем почувствовали, что жизнь и вправду стала совсем иной.

По вечерам шел дождь. Иногда плотный ливень яростно хлестал дома, а иногда — моросило, и тонкие струйки едва стекали с крыш. Ноябрь перевалил за половину, еще не разразившись большой грозой. Но однажды вечером, когда Клементе Яку вышел на порог своего жилища и стал кричать пастухам, чтобы они загоняли отару, небо затянуло тучами. Чуть только пастухи принялись в спешке за дело, вспыхнуло небо, рассеченное из края в край багровым пламенем, метнувшимся от Вершины к горе Руми. Страшный гром прокатился между твердью неба и каменистой землей, как в гулком барабане, и завыл ветер, иссекая скалы и приминая траву. Овцы блеяли, спеша к загону, и весь скот мчался по пампе к подножью гор, чутьем надеясь, что скалы защитят его. Снова загрохотал гром, блеснула молния, и в несколько минут пампа стала пустынной. Скот сжался в углу загона, а общинники выглядывали в узкие двери, призывая святого Исидора и особенно святую Варвару, которая спасает от грозы. Молнии сверкали, рассекая пространство, ударяли в обращенные к Мунче отроги, в утесы, в склоны Руми, а иногда скользили к равнине и врезались в нее, как меч, или катились по ней огненными шарами. Грохот сотрясал горы, и казалось, что они вот-вот обрушатся на крохотные домики, обитатели которых испуганно молчали, зная, что голос и особенно крик притягивает молнию. Потом забарабанил град, подскакивая на камнях и скопляясь в ямах. Наконец вместе с жадной вечерней мглою хлынули звонкие струи гонимого бурей ливня. Ветер швырял его о стены и трепал крыши. Потоки воды плясали в желобах, влажный воздух лился в комнаты, и перепуганный народ видел, что вся пампа затоплена, что по склонам бегут бурные ручьи, угрожающие полям, и скот в страхе жмется к скалам. Молнии метали огненные стрелы, а гром, казалось, сокрушал горы и дробил их на куски. И в самом деле вниз катились камни, текли потоки грязи. При свете очага и вспышках зарниц люди кое-как приготовили ужин. Шел час за часом, но гроза не унималась. Правда, раскаты грома немного ослабли, но дождь все так же хлестал по земле, и хотя от коки стало теплей, заснуть было трудно, когда вода и ветер рушились на дрожащие крыши. Если кто и заснул в эту ночь, то, как говорится, вполглаза. Рассвело поздно. Дождь уже затихал. Туман стал рассеиваться, и ревнивое солнце старалось проглянуть сквозь него. Небо очистилось было, но потом снова затянулось тучами. С крыш и горных склонов все еще сбегали ручьи. Пампа вся была под водой, скот попрятался где-то. Закатав штаны по колено, общинники стали выбираться из домов, чтобы посмотреть, что же натворила буря. Обвал разрушил каменную ограду загона, и погибло несколько овец. Подальше новоявленная река надвое разделила поле гречихи. Остальные посевы не пострадали, только кустики картофеля немного побил град. Поврежденных крыш было мало, их можно быстро залатать. Слава святому Исидору! Наведались и в его святилище, большую нишу, выстланную соломой, которая располагалась повыше домов и словно господствовала над ними. Ветер похозяйничал здесь вволю, растрепал крышу, дождь просочился сквозь нее, и на лице святого образовались черные, красные и белые подтеки. Известие об этом распространилось по всему селению. Общинники, наспех позавтракав, принялись разыскивать своих ослов, лошадей и коров. По пампе пришлось идти чуть не по колено в воде, в поросших кустарником ложбинах было еще глубже. Скот отыскался не весь. Люди гнали его к селению, но животные с непривычки путались воды и упирались. Многих коров вернули со склонов и из ущелий Вершины, некоторые и сами брели к родному загону. Кто-то нашел хромую корову и мертвого осла. Другой общинник наткнулся на труп Звездочки — любимой лошади Росендо. Ее убило молнией. Хозяин пришел взглянуть на нее. Рыжая шкура, как пятно крови, алела на траве, примятой потоками воды, а в нескольких шагах желтела опалина от молнии. Росендо очень горевал. Его рослый, смирный и сильный конь считался лучшим в деревне. Это был чистокровный жеребец, которого Бенито Кастро получил от кобылы Голубки и коня по кличке Умный из отдаленного поместья. Хозяин наотрез отказывался давать коня на сторону, сколько ему ни предлагали. Он особенно гордился чистой породой своих лошадей. Бенито многие дни шнырял вокруг его поместья, втираясь в доверие к собакам, а потом подвел кобылу к яслям. Жеребец почуял ее, пылко заржал и, взяв короткий разгон, ловко перелетел через высокую стену. В свое время Голубка принесла славного и красивого жеребчика, он стал баловнем всей общины и неутомимо скакал по окрестностям. Когда он вырос, его объездили. Однажды толпа цыган проходила через селение. Одни показывали пляшущих медведей, другие торговали лошадьми. Конь исчез спустя два дня после их ухода, — видно, кто-то из них вернулся и украл его. Общинники погнались за цыганами, но коня не нашли. Много времени спустя его выручил один общинник, ездивший в Селендин за сомбреро. Новый владелец, купивший коня у цыган, не очень ценил и даже оскопил его, потому что у него был более породистый производитель. Всю свою остальную жизнь конь прожил в общине, прилежно работая. Росендо сотни раз выезжал на нем, но жизнь этого честного служаки, можно сказать, принадлежала всем. И вот он погиб — обычные лошади умеют прятаться в грозу, а чистокровные нервничают и выходят из укрытия. Так, видимо, он и вел себя, и его свалило молнией. Собственно говоря, он пал жертвой той же самой случайности, которая подстерегает всех. Старый

Росендо чувствовал, что потерял хорошего общинника; но времени нс оставалось даже для горя. Надо было искать и возвращать заблудившийся скот.

На следующий день в общину пришел незнакомец — посыльный Корреа Сабалы. Он сообщил, что курьер, отвозивший документы, ограблен в пустынной пуне Уарки какими-то бандитами. В его сумке были бумаги процесса о межах. С расстояния в полторы или две лиги за нападением наблюдал всадник, одетый в черное и на черном коне. Многие подозревают, что это был Васкес.

Несмотря на всю усталость, Росендо захотелось тут же помчаться в город. Но у него уже не было копя. Старый его конь лежал, окруженный кольцом стервятников; свободных лошадей взяли Артидоро Отеиса и пастухи, — они все еще искали скот. Неужели Дикарь способен па подлость? Неужели он ведет нечестную игру с общиной? Росендо обуревали сомнения. Что же будет? Что еще можно сделать? А в Умае Альваро Аменабар сжигал в запертой комнате толстый пакет бумаг и говорил жене:

— Это им, милая, за обвал. Я мог бы начать тяжбу сначала, но стоит ли? Мне надо заботиться и о своей кандидатуре, и об Оскаровой. Кроме того, сейчас меня больше занимают земли за рекой Окрос.

— Альваро, когда же все это кончится? Ты же видишь, вдруг, исчез этот надсмотрщик, которого считали шпионом… А Дикарь Васкес…

— Не волнуйся. Это хороший удар и по Васкесу. Вот увидишь, теперь пришлют регулярные войска. Я сейчас же напишу моему другу, главному редактору «Ла Патриа» и объясню ему, что делать…

Дон Альваро улыбнулся, и на его бледное лицо легли отблески пламени, медленно и верно превращавшего опечатанный пакет в легкие черные чешуйки.

Артидоро Отеиса и четверо пастухов дошли по следам пропавшего скота до старой своей деревин — Руми. Следы провели их по опустелой главной улице, где заколоченные двери домов походили на окаменевшие рты. На пастбище, где уже паслось стадо из усадьбы Умай, не оказалось ни одной общинной коровы или лошади. Мало-помалу следы сходились и среди них виднелись новые, от подков. Один пастух, хорошо разбиравшийся в следах, сказал, что тут проехали верховые. Потом появились отпечатки ног в сандалиях. В конце концов все следы перемешались и повели на тропу, идущую вдоль Червяка к реке Окрос. Что ж, дело ясное, общинный скот собрали в стадо и угнали туда. Дальше следы тянулись вверх по Окросу, до границ Умая. Отеиса и другие общинники настойчиво продолжали поиски, но далеко пройти им не удалось. Рамон Брисеньо и еще трое вооруженных всадников преградили им путь.

— Стой, кто такие?

— Мы из общины Руми, ищем свой скот…

— Как же, ищете! Вы просто воры! Вот кто у нас недавно угнал коров и лошадей…

— Сюда ведут следы, — доказывал Отеиса.

— Какие там следы! Марш отсюда, ворюги, а то стрелять будем!

— Мы не воры. Нас сюда следы привели. Мы хотим посмотреть, не здесь ли наш скот…

— Ладно, пошли, — сказал Рамон Брисеньо.

Они прошли лиг пять, и следы повели их с тропы на пастбище.

— Э, друзья, с дороги не сходить! — прикрикнул на них Рамон Брисеньо. — Давайте-ка прямо в Умай, в самую усадьбу.