Чтение онлайн

Что будет дальше? Эти вопросом задавались все. И никто не мог дать на него прямого ответа. В 1990 году состоялся очередной съезд русской молодежи в Бельгии. Я читал вступительное слово.

«Мы уже видим, что конец коммунизма близок. Но мы еще не знаем, каким будет этот конец. Придет ли к власти, как в Чехословакии, бывший заключенный-правозащитник, или номенклатура, цепляясь за власть, доведет страну до “румынского варианта”?»

Вариантов действительно было много. В начале восьмидесятых я разговаривал с молодым художником из ГДР, который бежал оттуда. Он перебрался через Берлинскую стену с помощью приставных лестниц. Его жену гэдээровские пограничники застрелили во время побега. Но в 1989 году стена, бывшая символом нерушимости Восточного блока, в одночасье развалилась. «Бархатные» и не совсем «бархатные» революции прокатились но Восточной Европе. Социалистические режимы рассыпались на глазах. Но что будет у нас?

Весной 1991 года Горбачев решил поиграть в демократию — провести референдум. Вопрос был сформулирован интересно:

«Считаете ли Вы необходимым сохранение Союза Советских Социалистических Республик как обновленной Федерации равноправных суверенных республик, в которой будут в полной мере гарантироваться права и свободы человека любой национальности?» Варианты ответов: да или нет.

Налицо была подтасовка: попытка связать единство государства с сохранением власти КПСС. Ведь именно под власть большевиков и было создало это псевдогосударство. Прибалтика референдум бойкотировала, вслед за ней — Грузия, Армения и Молдавия. В России добавили необходимость введения поста президента. А на Украине глава Верховной рады Леонид Кравчук предложил дополнительный бюллетень: «Согласны ли Вы с тем, что Украина должна быть в составе Союза советских суверенных государств на началах Декларации о государственном суверенитете Украины?» Стало и вовсе непонятно: ты за суверенитет Украины или за союзное государство?

Листовку к референдуму поручили писать мне. Смысл ее сводился к следующему:

«17 марта КПСС будет проводить референдум. Скажешь “да” — проголосуешь за власть КПСС. Скажешь “нет” — ты вроде бы за развал страны. Такая формулировка вопроса — издевательство над здравым смыслом и тем, кому его задают! 74 года они не спрашивали у народа ничего: уничтожали крестьянство, морили голодом. А теперь интересуются: хотите и дальше под нами жить? Ответ на это может быть один: не участвуйте во лжи!»

Слово «бойкот» Романыч попросил не употреблять. Листовку переправили в Россию, там ее размножили и распространили. Потом советская пресса опять взорвалась нападками на НТС, который призывает к бойкоту такого важного события. 80 % населения пришли на референдум, «за» проголосовало 76,4 %. Горбачев праздновал победу. Но спустя семь месяцев не стало самого СССР, а на Украине более 90 % тех же избирателей проголосовало за независимость. Неужто одни и те же люди в течение года успели кардинально поменять свое мнение?!

Национальный вопрос. НТС не раз обвиняли в «великорусском шовинизме». Организация всегда стояла за сохранение единства страны. В старой программе даже наивно утверждалось, что «совместная борьба против режима лишь усилила дружбу между народами страны». Слово «советский» в документах НТС заменялось на слово «российский», но имелось в виду все население СССР.

Бомбу замедленного действия под единство страны заложили те, кто создавал СССР. Кто разваливал Российскую империю, кто создавал «квазигосударства» — советские республики, кто проводил между ними границы, не совпадающие с границами этническими, кто воспитывал в каждой республике свой правящий класс. «Национальный по форме, социалистический по содержанию». Их задумка была проста: государство держалось вместе только благодаря общей идеологии и общей диктатуре.

Идеология подыхала на глазах. Диктатура выдыхалась. Под борьбу против ненавистного режима на окраинах все чаще и чаще подводилась национальная платформа.

С другой стороны, коммунисты пытались представить себя «спасителями» от развала, гарантами единства страны. В другая республиках те же представители номенклатуры примеряли на себя националистические одежды и видели в своих республиках будущие вотчины, которые они ладили себе на кормление.

Практически никто не выступал под лозунгом: единая страна без большевиков! Кроме нас. За что мы заработали новые обвинения.

В 1990 году Совет НТС выпустил резолюцию, чей заголовок четко определял ее содержание: «Спасать страну, а не социализм!»

В конце восьмидесятых я сделал макет нашей новой наклейки: черная карта СССР, которую перечеркивает трехцветный российский флаг, с надписью: «За свободную Россию!» Наклейку потом использовали по-разному, например — обклеили в Москве машины гебистов, которые следили за нашими людьми! Но были и протесты: латыши возмутились, почему это в карту Советского Союза включена Латвия? Они за свободную Россию биться не собираются…

Какого только вида националистов не приезжало к нам в те годы! Самые лучшие отношения были с прибалтами. Самые тяжелые — с украинцами-самостийниками. Ведь в НТС было немало украинцев, руководил организацией тоже украинец. Но сам НТС стоял за «единую, неделимую».

Один националист на полном серьезе утверждал: «Наша Украина по размерам больше Франции! И жить мы будем в два раза лучше, чем во Франции…» На вопрос, не собирается ли он заменить русские газ и нефть украинским салом, он ответить не смог. Только в шовинизме обвинил. Куда он потом делся? Эмигрировал или в Москве на стройке работает, чтобы семью на Украине прокормить?

В 1991 году НТС был единственной организацией, которая во время референдума на Украине выпустила листовки, которые на русском и украинском языках призывали голосовать против отделения. В листовке объяснялось, что ничего хорошего это Украине не принесет. Листовку распространяли наши люди в нескольких крупных украинских городах. НТС обвинили в национализме, объяснили, что дремучие эмигранты ничего не понимают в прогрессивности создания свободною украинскою государства. «Независимая газета» назвала НТС «неопочвенниками». Ничего себе, термин придумали!

В 1991 году в Москве проходил Конгресс соотечественников. Решили пригласить эмигрантов, на перестройку посмотреть, демократизацию показать. Наверное, рассчитывали таким образом привлечь в страну эмигрантские капиталы или просто для шоу. Хотя некоторые действительно думали о восстановлении исторической связи. Одним из организаторов был Михаил Толстой, который перед началом конгресса почему-то решил обхамить НТС. Сказал, что это была «сценическая площадка, на которой развлекались спецслужбы». Потом мы с Робертом и Борисом Степановичем ему неплохо ответили в журнале «Новое время», но это было позже.

А тогда, в 91—м, приглашение на конгресс получило большое количество членов НТС. Включая тех, кто был абсолютно «невъездным». Тех, кого десятилетиями поливали грязью в советской прессе.

За визами мы отправились в советское посольство в Бонне с Екатериной Алексеевной Брейтбарт и Робертом. Впервые за время эмиграции мне довелось ступить на «советскую территорию за рубежом». Сотрудники посольства увидели пачку приглашений на имена энтээсовцев и забеспокоились. Один из них сказал: «Для вас не секрет, что многие из этих людей были для нас “закрытыми”… Но они хотят ехать по официальному приглашению российских властей… Будем разбираться…»