Чтение онлайн

Даже если Диана все это и знала, я ничего не замечал. Лишь годы спустя во мне возросла уверенность, что даже тогда от нее не ускользала и малейшая деталь и что моя сестра – мой близнец – тоже проводила долгие ночи без сна, хоть и по совершенно иной причине: Диана ненавидела Глэсс за ее многочисленные связи.

Мы с Кэт сидим на уцелевшем куске стены, окружающей старый замок, и болтаем ногами, свесив их с балюстрады, вдоль которой поднимается навстречу поток горячего воздуха. Внизу под нами раскинулся город, как разноцветная карта, обрамленный поросшими лесом холмами и отрезанный от мира рекой – голубой лентой, блестящей на солнце и трижды изгибающейся вокруг него. За три недели отсутствия Кэт я часто приходил сюда один. Когда весь мир вокруг меньше, чем можешь себе представить, – ко мне возвращается спокойствие.

– Неужели сегодня обойдешься без терзания ни в чем не повинной скрипки?

– Только не в первый день после отдыха. Хотя вспомнить бы, конечно, не мешало. – Кэт смотрит на меня краем глаза, слегка повернувшись в мою сторону. – Веришь или нет, но мне действительно ее не хватало.

– Могла бы захватить ее с собой.

Она мотает головой, будто запоздало лишившись дара речи.

– Знаешь, я однажды видела по телевизору передачу про Мальту: крестовые походы, рыцари, «военный лагерь между Европой и Африкой» и всякое такое. Ветряные мельницы. Они там показывали ветряные мельницы, слышишь? А потом ты приезжаешь и везде видишь только эти несчастные кружевные скатерти, снова скатерти и людей, плетущих кружева для скатерти…

– А мальтийцы как?

Сильный удар в бок чуть было не сбивает меня со стены, падение с которой грозит пятнадцатью метрами свободного полета и приземлением в заросли крапивы.

– Эй!..

– Сам виноват. Как ты вообще можешь! Я тебе рассказываю, как я там страдала, а у тебя только одно на уме?

– Ладно, ладно.

– Окей. – Улыбка обнажает внушительную щель между ее передними зубами, с которой вот уже много лет каждую ночь безуспешно борется пластинка. – Мальтийцы – толстозадые уроды, ты доволен? К тому же папочка охранял меня, как сторожевой пес – даже если бы мне чего-то и хотелось…

– …тогда бы тебя никто не остановил, даже папа.

– Да перестань! – Кэт награждает меня очередным пинком.

– Полегче, ладно? Если будешь продолжать вести себя так же, место твоего лучшего друга скоро освободится.

– Он вконец нас достал – и меня, и маму тоже. Ну, как обычно, ты же знаешь. Нескончаемая культурная программа и все остальное в комплекте. Радуйся, что у тебя нет папы.

Кэт смотрит куда-то за горизонт, как ни в чем не бывало. Ей прекрасно известно, что мне нечего ей ответить. Когда речь заходит об ее отце – о каком бы то ни было отце, – я всегда чувствую себя беспомощным, как будто еще не дорос до того, чтобы обсуждать эту тему. Не люблю думать об этом, но если приходится, то меня охватывает чувство, будто я лечу вниз со стены – при том лишь различии, что в случае со стеной я знаю, что меня ждет в конце.

Как будто прочитав мои мысли, Кэт снова спрашивает:

– Почему ты никогда не рассказываешь о Номере Три?

– Потому что рассказывать нечего, – раздраженно отвечаю я. Когда бы она ни спрашивала меня о моем отце, ответ был не более чем односложным. И до тех пор пока последнее слово будет за мной, так оно и останется.

– Ну все же… хоть что-нибудь.

– Глэсс никогда о нем не говорила.

– Правда?

– Она… – я запнулся, подыскивая подходящее слово. Мой взгляд зацепился за красные крыши домов, сверкавшие на солнце. Отсюда можно разглядеть, как над ними дрожит воздух, поднимаясь над раскаленной поверхностью. – Для нее это умерло. Там, в Америке, она жила другой жизнью, о которой никогда не рассказывала ни мне, ни моей сестре. Да, я знаю немного о бабушке с дедушкой, но это не более чем обрывки скучных историй про скучных людей.

Когда-то в первой половине минувшего века наши предки перебрались из Старого Света в Новый в поисках лучших политических и экономических условий, чем были в тот момент у них на родине. Они переплыли океан на маленьких, плохо просмоленных суденышках, преодолевая холод и голод, болезнь и непогоду, и после этого их потомство рассеялось по континенту, как подхваченные ветром созревшие семена одуванчика, и стало звать его райским уголком – Home of the Brave, Land of the Free [2] . И действительно, они были храбры и свободны, однако так никогда и не прижились в этих краях. Малая часть их осела в крупных, постоянно поглощающих окрестные территории городах. Остальные же, окрыленные тем, что первыми ступают на новые земли, и охваченные волей к свободе, не останавливавшейся ни перед чем, пустились в нелегкий путь туда, где простиралась frontier [3] – мистическая западная граница, за которой, как гласила легенда, в горизонт упиралось подножие радуги.

– А что касается отца… – продолжаю я. – Не то чтобы я никогда не предпринимал попыток что-либо о нем узнать. Но Глэсс замыкается в себе и хранит эту тайну за семью печатями.

– Это тебя раздражает, да?

– В какой-то степени, – против воли соглашаюсь я. То, что Номер Третий ее бросил, – единственная известная мне причина, по которой моя мать решилась податься за океан. – Все, что я знаю, слишком… обрывочно.

Мне снова вспоминается список, который я несколько лет назад по чистой случайности обнаружил среди ее бумаг. В нем по порядку шли имена всех мужчин, с которыми у нее была связь, – имена, тщательно записанные в столбик, напротив каждого из которых значилась дата – как я полагаю, тот день, когда она с ними переспала. На третьей строчке значился только номер и дата – и не составляло труда отсчитать девять месяцев от нашего рождения, чтобы именно этот день и получить.

Я не знаю, существует ли этот список и поныне. Тогда в нем было порядка пятидесяти пунктов – много это было или мало, я не стал судить. Полсотни романов за более чем десять лет – на мой взгляд, вполне допустимо, особенно если учесть то, что большинство значившихся в списке мужчин за редчайшим исключением никогда не появлялись в Визибле второй раз. В моих воспоминаниях их лица, как наслаивающиеся на самих себя серые, расплывчатые образы, сливаются одно с другим, легко перенимая очертания друг друга. Они никогда не принимали участия в моей жизни и в конце концов так и остались для меня тем же, чем были для Глэсс: всего лишь безликими номерами на белом листе бумаги. Конечно, были и исключения, как Мартин, чьи зеленые глаза я помню так же, как запах садовой земли, был Кайл и его красивые руки, натягивающие на лук тетиву, – но над всеми исключениями из правил упорно нависает цифра «три», безымянным укором смотревшая на меня из списка.

– А ты бы хотел, чтобы он был? Ну, чтобы у тебя был отец? – Кэт выдернула из расщелины в стене кусочек мха и теперь скатывает его в ладонях в маленький зеленый шарик. – Я имею в виду, разве тебе его не… не хватает?

Она прекрасно знает, что, задавая такие вопросы, играет с огнем, но бывают моменты, когда она показывает себя сущей дрянью. Кэт с точностью до миллиметра может впиться пальцами в те незаживающие раны, при взгляде на которые любой психиатр отвернулся бы в ужасе. Как черные дыры, они поглотят каждого, кто приблизится к ним слишком близко. Но то, что мне кажется черной дырой, для Кэт, как она выражается, не более чем «белые пятна на карте моей души», которые она заполняет с тираническим упорством, как только предоставляется возможность, совершенно не заботясь о том, что при этом заходит слишком далеко.

Как и сейчас.

– Но ты же знаешь, что он живет в Штатах, – продолжает она впиваться в мои больные места.

– Штаты большие, – отвечаю я, не в силах скрыть раздражения. – А то, что он вообще еще живет, всего лишь твое предположение. Так что сделай одолжение и заткнись наконец, хорошо?

– О’кей. Мир, дружба, жвачка! – Зеленый шарик одним щелчком отправлен в сторону, и вот она уже прыгает вниз по руинам крепостной стены, пересекая поток горячего воздуха, приземляется в зарослях крапивы и задирает голову, обнажив во всей красе свою щель между зубами в заискивающей улыбке. – Ванильного мороженого хочешь?

За пару месяцев до того, как я пошел в первый класс, Глэсс чем-то не понравились мои уши.

– Они слишком большие, Фил, – объяснила она, – и они торчат. Ты выглядишь как Дамбо!

Мы расположились на стеганом одеяльце на берегу реки, укрытые от послеполуденного солнца зарослями высокой, розовато-красной недотроги – вдали от города и от его жителей. Мама засунула руку в сумку-холодильник, набитую напитками и клейкими сэндвичами с арахисовым маслом, вытащила из нее бутылку колы и сделала большой глоток. Я знал, что, как только она снова закроет бутылку, вердикт будет уже неоспорим.