Чтение онлайн

Наш подводный заградитель движется поперек пролива, все идет, казалось бы, нормально. Но вот после третьей мины из акустической рубки доложили:

— С правого борта шум винтов!

Да, это самое неприятное, что можно себе представить, хуже и не придумаешь. В тесном проливе, далеко от моря, работа в полном разгаре: крышки труб открыты, мины вываливаются…

— Четвертая вышла!

Неужели мы чем-то выдали себя, нас заметил враг и теперь спешит начать преследование? Или это мирное норвежское судно?

Извечный вопрос: что делать? Любое дело не хочется прерывать, ну а уж минную постановку тем более. Когда ее удастся потом продолжить? Да и опасность возрастет: можно и на своих минах подорваться.

Мучительно ищу правильное решение. Если идет противолодочный корабль, то на близкой дистанции он непременно обнаружит нас. Ведь кроме обычного шума на лодке теперь прибавились звуки механизмов, выталкивающих мины.

— Пятая вышла! — докладывают минеры (они-то не знают о нависшей опасности).

Итак, надо принимать какое-то решение…

— Акустик! Куда смещается пеленг?

— Пеленг медленно смещается на корму! Корабль приближается!

В центральном посту все как бы замерли. Старпом Редькин не мигая уставился на меня своими серо-зелеными глазами, ожидая приказаний. Ошибки нет: и по звуку, и по частоте оборотов делаю вывод — к нам приближается противолодочный корабль. И все же надо проявить выдержку.

— Разрешите сходить в акустическую рубку? — спрашивает Григорий Семенович.

А через несколько минут, приоткрыв дверь рубки, он с облегчением сообщает:

— Корабль противника отвернул: пеленг быстрее пошел на корму, шумы удаляются.

Мы продолжаем ставить мины. Через какое-то время опять слышим шум винтов. Потом еще и еще. Противник треплет нам нервы, но в непосредственной близости его нет.

— Двадцатая вышла!

Мы поздравляем друг друга с боевым успехом и ложимся на курс отхода.

Проходит более двух часов. При очередном подъеме перископа осматриваю горизонт. И вдруг меня словно током ударило — со стороны Хаммерфеста показались корабли противника, идущие шхерным фарватером. Атаковать их невозможно, мы слишком далеко — торпеды не дойдут. Чтобы атаковать, надо разворачиваться, ложиться на обратный курс и догонять. Нет, это нереально. Остается одно: наблюдать, и не только из-за спортивного интереса… Сердце заработало на «повышенных оборотах», сильнее застучало в висках. Есть от чего! Это же редчайший случай: к заграждению, которое мы только что выставили, приближается конвой.

Выходит, наш экипаж сдает экзамен. Вот-вот выяснится, правильно ли мы приготовили мины, нет ли ошибки в определении оси фарватера, точно ли рассчитан боевой курс и минный интервал. Ну как тут не волноваться!

Мы выставили немало мин (считая сегодняшние — 100). Однако какое их воздействие, какой урон они приносят врагу, остается в большинстве случаев неизвестным. А ведь никакая деятельность, никакой труд не приносят радости, если не видны его плоды. Эйнштейн как-то сказал, что самая приятная работа — колка дров, там результат сразу налицо. Можно понять неудовлетворенность подводников, совершающих полные смертельной опасности глубокие рейды в базы противника и не знающих, какова эффективность минных постановок.

Приказываю вахтенному офицеру Новожилову:

— Записать в вахтенный журнал о фашистском конвое, идущем к месту минной постановки, и передать о нем по отсекам.

Конвой противника шел к заминированному участку. Это означало, что шхерный фарватер нами определен правильно.

Даю посмотреть в перископ Новожилову. Он внимательно наблюдает, затем с волнением докладывает:

— Идущие впереди катера скрываются в проливе…

— И не подорвались?

— А так и должно быть, — гудит басом капитан-лейтенант, — мы ведь ставили углубление в минах с расчетом на осадку глубокосидящих кораблей.

Снова прижимаюсь к окуляру и, затаив дыхание, слежу за развитием событий. Транспорт подходит к минному заграждению все ближе и ближе. Наконец его корпус начинает скрываться за островом. И тут происходит взрыв. Столб вспененной воды взлетает ввысь. По инерции судно еще продвигается вперед, окутывается паром и дымом. Теперь его плохо видно. Эскортные корабли резко отворачивают влево, заслоняя картину трагедии. И все же я успеваю разглядеть, как наклонились мачты подорванного транспорта. В перископ смотрят Герасимов, Редькин, Иванов и Новожилов (дали поглядеть и рулевому Матвеенко). Однако никто не может твердо сказать, что подорвавшийся транспорт затонул.

Дым еще долго не расходится над местом катастрофы, постепенно сливаясь с наступающими сумерками того памятного апрельского вечера.

Мы уже 14 часов находимся под водой. Дышать становится нестерпимо тяжело. Но в отсеках идут оживленные разговоры.

Как мне хочется обрадовать экипаж сообщением о гибели транспорта! Как было бы приятно цифру «7» на рубке лодки увеличить еще на одну единицу. Но я не могу так поступить: судно считается потопленным только в том случае, когда его погружение под воду командир проследил до конца. А я, как говорится, пузырей не видел.

На флагманском командном пункте после моего доклада о боевом походе командующий А. Г. Головко похвалил экипаж за тактический прием в постановке мин и успешное выполнение задания, после чего спросил:

— Вы проследили до конца гибель транспорта?

Я был почти уверен в гибели судна, более того, не сомневался в этом, но также твердо помнил, что должен быть всегда правдивым, и потому, не колеблясь, ответил:

— Нет.

Командующий устало откинулся на спинку кресла, немного подумал и вынес решение:

— Отнесем транспорт к разряду поврежденных. После войны стало известно, что в этом районе погибло несколько кораблей и транспортов противника. Их названий, к сожалению, установить не удалось.

На бригаде шутили: «Л-20» ходит точно по расписанию, как пассажирский пароход. И действительно, в боевые походы мы отправлялись регулярно, как правило, в конце каждого месяца. Начали в октябре 1942 года и график за полгода ни разу не нарушили. Экипаж готов был и дальше вести боевые действия в таком же темпе, но корабль требовал текущего ремонта. Пришло время и для некоторых усовершенствований, для установки на лодке новой техники.