В долине Иордана
Шрифт:
Когда мы возвращались съ Іордана, одинъ изъ такихъ чудныхъ миражей стоялъ надъ залитою солнечнымъ блескомъ поверхностью Мертваго Моря, невольно приковывая взоръ своею волшебною красотой. Надъ моремъ, казавшимся огромнымъ котломъ растопленнаго металла, разстилалась свтло-синяя, какъ бы туманная полоса; въ пустын она показалась бы зеркаломъ отдаленнаго озера, тогда какъ здсь она являлась другимъ, приподнявшимся слегка горизонтомъ. Изъ этой полупрозрачной поверхности выступали какіе-то неясные образы, которые блистали почти всми цвтами спектра, но не давали ни одного опредленнаго абриса. Въ этой масс пестро и прихотливо смшанныхъ красокъ изумленному глазу представлялись развалины, стны, башни, города; надъ ними, казалось, слегка нагибались высокія пальмы, а предъ ними длинною вереницей двигались не то животныя, не то люди. Неясность очертаній, расплывчивость абрисовъ и цвтовъ давали полный просторъ фантазіи, и она могла на этой неясной канв выткать чудные образы. Минутъ десять продолжалось это чудное видніе среди благо дня; словно дымка тумана, слегка волнуемаго втеркомъ, оно трепетало и росло, расплывалось и сгущалось, пока внезапный порывъ налетвшаго втерка не развялъ творенія солнечныхъ лучей. Отъ блестящихъ красокъ не осталось и слда, отъ неясныхъ силуетовъ остались лишь прозрачная синева; свтло-синяя туманная полоса опустилась въ море, расплылась въ воздух, растаяла отъ жгучихъ лучей палестинскаго солнца. Какъ духъ появилась и исчезла Фата-Моргана, это украшеніе моря и пустыни.
— Charmant, magnifique! восклицалъ изумленный Пижо.
— Аи джаибъ, Аллахъ акбаръ (это удивительно, Богъ великъ)! въ свою очередь повторяли Арабы.
Все ярче и блистательне разгорался чудный день; въ огн и золот выкатывалось солнце изъ-за оттненныхъ еще Моавитскихъ громадъ. По небу пробжали снопы золотыхъ лучей; все засіяло оно яркою лазурью, которой невидимые лучи придавали такой блескъ что глазъ не могъ смотрть прямо на небо. Залились золотомъ и пустыня, и море; на блесовато-желтомъ и блдно-красномъ фон ея песковъ и известняковыхъ холмовъ лучи солнца, отражаясь и дробясь, разлились моремъ свта, въ которомъ потонули вс очертанія. Даже темныя ущелья горъ оживились подъ лучами выплывшаго солнца; ихъ зіяющія трещины и проходы освтились золотомъ, отраженнымъ отъ пологихъ склоновъ залитыхъ сіяніемъ лучезарнаго моря. Еще блистательне и ярче засіяло море, на которое пали подъ небольшимъ угломъ снопы солнечныхъ лучей, превративъ море во второе небо. Море смерти превратилось въ море свта, откуда смотрло второе солнце, куда не осмливался глядть человческій глазъ даже черезъ темныя стекла своихъ дымчато-срыхъ консервовъ.
Обмнявшись привтами съ г. Пижо, мы скоро должны были сказать другъ другу послднее прости. Всего сутки я провелъ съ нимъ, но разставанье было уже тяжело. Напрасно думаютъ что путевыя встрчи и знакомства прерываются такъ же легко какъ начинаются; кто говоритъ это, тотъ не испыталъ, очевидно, интересныхъ, незаурядныхъ знакомствъ. Въ пути, напротивъ, еще легче чмъ въ жизни встрчаются люди воспоминаніе о которыхъ живетъ въ памяти во всю послдующую жизнь. Каждый путешественникъ, какъ бы онъ ни былъ незанимателенъ и простъ, уже представляетъ не дюжинную личность; къ Востоку, разумется, это прилагается еще въ большемъ масштаб чмъ къ цивилизованнымъ странамъ Европы. Въ теченіе многолтнихъ своихъ путешествій я испыталъ это неоднократно на самомъ себ. Здсь не мсто разказывать о моей встрч со знаменитымъ Тристрамомъ изъздившимъ весь Востокъ и пробывшимъ нсколько мсяцевъ въ плну у Бедуиновъ, о несчастномъ молодомъ изслдовател Губер, заплатившемъ недавно кровью за свой смлый ученый набгъ въ дебри собственной Аравіи, патер Бинцентини, съ котораго въ Тибет начали было сдирать кожу, объ одномъ русскомъ врач З-н, бывшемъ колонистомъ въ Австраліи и Канад, потерявшемъ жену и дтей перебитыхъ Индійцами и о нкоторыхъ другихъ. Я не забуду никогда послднихъ минутъ моего прощанія съ полнымъ жизни и энергіи молодымъ Губеромъ.
— До свиданія въ Париж, черезъ годъ и четыре мсяца, сказалъ я ему, когда разъзжались наши верблюды;— вы вернетесь тогда изъ Аравіи и извстите меня; я пріду изъ Россіи порадоваться вашимъ успхамъ.
— Не до свиданія, а прощайте, отвчалъ онъ глухимъ подавленнымъ голосомъ. — Едва ли мы увидимся; я не выйду живымъ изъ Аравіи; такъ предсказала мн слпая бабушка, отпуская меня…
Верблюды наши пошли въ разныя стороны; мой верблюдъ направлялся къ сверу къ горамъ Петры, за которыми лежитъ Святая Земля, тогда какъ мехарины (дромадеры) Губера потянулись въ дебри Аравійской пустыни. Словно что-то оторвалось отъ моего сердца когда я не видалъ боле веселой улыбки «моего» Француза, какъ я привыкъ уже его называть. Я посмялся въ глаза Губеру насчетъ предсказаній, хотя внутренно почему-то поврилъ имъ. Увы! карты старой бабушки сказали правду; ея внуку въ прошломъ году раздробили голову его же проводники среди полумертвой пустыни. Я узналъ о его смерти за два мсяца предъ тмъ какъ собирался навстить его.
Г. Пижо, съ которымъ я также скоро сошелся на берегахъ Іордана, понравился мн столько же своимъ безстрашіемъ, какъ и оригинальностью и чужимъ пониманіемъ природы. Чудная игра на кларнет въ ночь передъ бурей на Бахръ-эль-Лут сгладила первое, не совсмъ пріятное впечатлніе произведенное на меня излишнимъ комфортомъ г. Пижо и заставила даже забыть о страсти собирать альбомъ красавицъ, ради чего сухопарый Французъ много лтъ уже обтекалъ шаръ земной. Только въ путешествіяхъ человкъ можетъ развернуть вс силы своего организма, заставить звучать вс струны своего сердца, отразить въ себ самомъ ту жизнь что разлита въ общей матери-природ.
Мой новый знакомый принадлежалъ къ типу людей отмченныхъ двойною печатью природы и цивилизаціи; въ его небольшомъ. но словно отлитомъ изъ стали тл таились высокія силы, которыхъ не могло остановить никакое препятствіе въ мір; «я хочу» — вотъ девизъ этихъ людей, «я могу» — вотъ цль которую они преслдуютъ всми силами своего тла и души, всею энергіей, которою можно творить чудеса.
Мы прощались съ г. Пижо; онъ узжалъ налво, мой путь лежалъ направо отъ нашей недолгой стоянки. Г. Пижо отправился вдоль по Іорданской долин, тогда какъ я, объхавъ берега Іордана, правилъ свой путь на горы которыя поднялись амфитеатромъ надъ глубокою впадиной Мертваго Моря.
— Au revoir, es salam aleikum (миръ съ вами)! говорилъ господинъ Пижо, мшая французскую и арабскую рчь.
— Эс саламъ алейкумъ, нехаракъ са'идъ (миръ съ тобою, будь теб счастливый день)! кричали въ свою очередь проводники г. Пижо.
— У алейкумъ ес саламъ варахметъ Аллахъ ва баракату (Да будетъ и надъ вами миръ и Божіе благословеніе)! отвчалъ я на прощальныя привтствія Арабовъ.
Наши кони тронулись и разошлись въ разныя стороны, точь въ точь какъ четыре года тому назадъ я разъзжался въ пустыняхъ Аравіи съ другимъ Французомъ, молодымъ Шарлемъ Губеромъ. Т же смшанныя привтствія, тже добрыя пожеланія, т же условія, та же обстановка. Перемнились только роли; Пижо черезъ Іорданскую долину, Тиверіаду и Назаретъ отправлялся въ свою Францію, тогда какъ я возвращался въ Іерусалимъ для того чтобы на дняхъ направиться во глубину африканскихъ пустынь.
Приподнялась въ послдній разъ пробковая шляпа съ блымъ шарфомъ г. Пижо, и дв кучки всадниковъ помчались въ разныя стороны по солончаковымъ берегамъ Мертваго Моря. Опять мы остались съ Османомъ; опять я и мой проводникъ составили весь караванъ…
Быстро мчались наши кони, словно сочувствуя всадникамъ поспшавшимъ уйти изъ пустыни. Все дальше и дальше удалялись мы отъ берега Мертваго Моря; давно уже скрылось блое пятнышко каравана Пижо; зеленая змйка Іорданскихъ лсовъ казалась какою то темною полосой при основаніи Моавитскихъ горъ, ставшихъ зубчатыми громадами по другую сторону Іордана. Мы начали постепенно свой подъемъ пробираясь чрезъ массы известково-песчаныхъ холмовъ, на которыхъ мстами ютилась жалкая травка, полувыжженная солнцемъ и оживленная стаями срыхъ и желтыхъ ящерицъ. Мало-по-малу подъемъ нашъ длался замтне, амфитеатръ Іудейскихъ горъ становился ближе, принималъ насъ въ свои каменныя объятія, тогда какъ за нами все боле и боле расширялся кругозоръ. Съ одной изъ возвышенностей открылся наконецъ въ послдній разъ видъ на всю панораму Іорданской долины, горы Моавіи и Мертвое Море, казавшееся свтлымъ глазомъ притаившейся внизу пустыни. Вс воспоминанія связанныя съ троекратною поздкой въ долину эль-Горы встали какъ живыя предъ моими умственными очами, во всей красот и свжести еще неутраченныхъ красокъ. Много мстностей пришлось постить мн въ долгіе годы моихъ путешествій, но не многія изъ нихъ такъ глубоко врзались въмою память какъ эти картины полувыжженной Обтованной Земли. Дикія красоты полярнаго ландшафта, тайга Русскаго Свера, фіорды Скандинавіи, горныя дебри Пиренеевъ, Кавказа и Альпъ, широкія чудныя понтійскія степи, кедровыя рощи Ливана, молчаливый Египетъ съ его тысячелтнею стариной, дубовые лса Атласа и длинный рядъ картинъ сохраненныхъ памятью изъ далекихъ странъ какъ живыя проходятъ въ моемъ воображеніи, но они не говорятъ моему сердцу, небудятъ въ немъ дорогаго чувства… Лишь изъбезплодной каменной Палестины я принесъ въ своемъ сердц не слабющія воспоминанія. Я оживаю вновь когда въ моей душ возстаютъ чудные образы береговъ Іордана, стнъ Іерусалима, тихаго моря Галлилеи и грозныхъ силуэтовъ Сорокадневной Горы… Миръ теб, Палестина! Быть-можетъ ты никогда не возстанешь для новой жизни, но ты будешь жить въ сердцахъ людей пока они останутся людьми. Покойся и отдыхай отъ великихъ трудовъ которые ты подъяла для міра, спи безмятежно подъ тихій всплескъ Галилейской струи, подъ томное журчанье Іордана, подъ стоны Мертваго Моря! Пусть человкъ не наполнитъ голосами дятельной жизни твоихъ безплодныхъ дебрей и камней, къ теб всегда устремится взоръ вры, къ твоимъ камнямъ всегда придетъ искушенный паломникъ, твою почву вчно будутъ орошать слезы труждающихся и обремененныхъ… Миръ теб, святая страна!
А. ЕЛИСЕВЪ.
С.-Петербургъ
6 марта 1886 года.