В дрейфе: Семьдесят шесть дней в плену у моря
Шрифт:
И еще два дня проходят, полные солнца, ветра, морских волн и дорад. Они выпрыгивают из воды и, прочертив в воздухе десятифутовую дугу, шлепаются на бок, напоминая резвящихся упитанных китят. При виде этих сцен у меня определенно потекли бы слюнки, не будь у меня во рту вместо слюны какая-то клейкая масса. «Плывите сюда, красавицы, — воркующим голосом уговариваю я их. — Сюда, поближе, плывите!» Но когда они подплывают, я стреляю и снова промахиваюсь.
Снова и снова меня одолевают фантазии на тему еды и питья, и воображение мое упорно возвращается к «Наполеону Соло», ко всем тем фунтам фруктов, орехов, овощей, к галлонам воды, оставшимся под его палубой. Я представляю себе, как открываю рундуки и достаю из них свои продовольственные припасы. Я задним числом прикидываю, как можно было бы спасти яхту, переместить груз сбросить балласт, поставить ее на ровный киль посреди океана и продолжить свой путь. Что если бы нас не оторвало друг от друга и не разбросало в разные стороны? Что если бы мы не покинули Канары? Что если… Но довольно! «Соло» больше нет. Думай о настоящем, о том, как сейчас выжить.
Еще раз надуваю и выставляю на солнце один из солнечных опреснителей. Когда он, перегоняя плот, уплывает вперед, водосборник волочится за ним по самой поверхности. При таком его положении опресненная вода в него не перетекает. Поэтому мне приходится то и дело сливать из опреснителя воду крошечными порциями. За целый день у меня набирается полпинты. Море неустанно футболит мой бедный опреснитель, и в конце концов от него отрываются ушки, держащие его круговую стропку, к которой привязан соединяющий его с плотом штертик. Нередко очередную жалкую порцию воды приходится выливать обратно в море, потому что она оказывается соленой. Жажда, сжигающая мое тело, становится все сильнее. Я сейчас, кажется, все отдал бы за возможность хорошенько напиться, но не могу себе позволить больше одного глотка. Оставшихся пяти пинт мне должно хватить дней на пятнадцать, если только сумею наловить рыбы; питаясь свежей рыбой, я пополню запас жидкости в своем организме. Иначе я продержусь не больше десяти дней.
По крайней мере хозяйство мое стало просыхать, и по ночам я теперь могу заснуть. Во сне я отдыхаю от действительности. Волосы прилипают к резиновой подстилке, нельзя повернуть головы, чтобы не вырвать у себя клок волос, суставы ломит от скрюченного положения, и каждый час я просыпаюсь, опять возвращаясь в свое мрачное заточение.
10 февраля,
день шестой
НАСТУПАЕТ 10 ФЕВРАЛЯ, ШЕСТОЙ ДЕНЬ МОЕГО пребывания на плоту. Задувает все еще по-прежнему крепко, и в Атлантике продолжается «тасовка». Этот термин бытует среди яхтсменов для обозначения беспорядочной волновой толчеи, нередко наблюдающейся в Атлантическом океане. Нестройными грядами волны надвигаются на меня то с востока, то с северо-востока, то с юго-востока. Волны обрушиваются на плот с трех сторон, и он отплясывает бесконечный рок-н-ролл. Но зато мы теперь подвигаемся ближе к западу, и курс наш точнее ориентирован на Вест-Индию.
Однако не бывает так, чтобы все шло хорошо. Отлетает одна из заплат, установленных на резиновом днище, и для того, чтобы ее восстановить, я, поколебавшись, пускаю в расход последние остатки ремонтного материала. Я чувствую слабость. Вода из моего опреснителя по количеству соли практически не отличается от морской, и я уговариваю себя, что надо ограничить ежедневное потребление полупинтой из моего аварийного резерва. А красавицы-дорады так и дразнят меня своими ловкими, молниеносными маневрами, в последнюю минуту оказываясь за пределами досягаемости. Но вот одна вдруг проплывает совсем рядом, и я мгновенно жму на спуск. Ружье чуть не выпрыгивает из рук. Попал! Плот судорожно корчится, а потом рыбина срывается и уходит. Серебристая стрела бессильно повисает на конце шнура, слишком слабая, чтобы проткнуть такую рыбу. Сейчас голод пожирает мой жир, затем он примется за мои мускулы, а потом доберется и до рассудка.
солнечный опреснитель
Я использую здесь солнечные опреснители армейского образца. Их больше не выпускают, но по этому же Принципу устроены и другие модели. Мои опреснители рассчитаны на максимальную производительность 32 унции пресной воды в день — достаточный запас, чтобы продержаться двое суток. Мне удается в лучшем случае получать 30 унций в день, но гораздо чаще их оказывается не больше 16.
Матерчатое донце (J) пропускает избыточную морскую воду. В мокром состоянии оно становится воздухонепроницаемым и позволяет надуть пластиковый баллон (2). Морская вода наливается в расположенную сверху емкость (3), причем первые полгаллона уходят по перепускной трубке в балластную кольцевую емкость (4). Из приемного стакана (3) соленая вода просачивается внутрь через крохотный клапан. Для его прочистки и регулировки тока соленой воды служит металлическая струна (5). Из клапана вода капает на черный матерчатый вкладыш (в). Он подвешен внутри баллона на петельках (7), которые не допускают его соприкосновения с пластиком, предотвращая тем самым попадание соленой воды со вкладыша на внутреннюю поверхность баллона. После того как черный вкладыш напитывается водой, часть ее испаряется. Эти испарения (волнистые стрелки) собираются изнутри на стенках баллона в виде маленьких капель пресной воды (8). Со стенок они скатываются вниз, в поддон (9), а оттуда по водоотводной трубке (10) перетекают в водосборный мешочек (11). В трубку вставлено устройство, позволяющее периодически снимать мешочек и выливать воду. Для устойчивости он утяжелен кусочком свинца снизу. В средней своей части опреснитель окружен юбкой и стройкой (12). Хотя он и предназначен для эксплуатации на плаву, мне приходится эксплуатировать свой агрегат на борту плота.
Перегнувшись через борт, вглядываюсь в морскую глубину. Там не видно ни рыб, ни водорослей, одна лишь голубая пустота. Неужели я упустил свой единственный шанс добыть пищу? Неужели они все ушли? Внезапно сбоку в 40 ярдах от меня возникает незнакомый силуэт, с невероятной скоростью скользящий к плоту. Десятифутовое бежевое тело с характерной широкой молотообразной головой — тут все ясно с первого взгляда. Акула-людоед. Не видно разрезающего воду спинного плавника. Это длинное глянцевитое туловище мчится вперед без малейшего видимого усилия. Сердце мое стучит как сумасшедшее. Я покрепче сжимаю свое оружие. Если сейчас выстрелить, стрела будет потеряна. Не отрываясь, слежу за стремительным приближением плывущей у самой поверхности акулы. Сделав крутой вираж, она возвращается, увеличивая скорость. Как будто разгоняемая центробежной силой, она описывает круг около плота. Во рту у меня пересыхает, руки трясутся, по коже струйками сбегает холодный пот. Завершив полный круг, хищница отворачивает к ветру и, растаяв в голубизне океана, исчезает так же стремительно, как и появилась. Эта картина навечно сохранится в моей памяти. Часто ли они станут наведываться ко мне? Никогда в жизни я не решусь искупаться с плота.
Я задумываюсь о Боге. Верю ли я в Него? Для меня неприемлем образ некоего супергуманоида, но я верю в таинственную и духовную сущность бытия, природы, Вселенной. Эта сущность для меня непостижима. Я могу только гадать о ней и надеяться, что тоже являюсь ее частью.
А будущее становится все проблематичнее. Дугообразный спасательный круг грозит протереть камеры плота. Чтобы поддержать должное давление воздуха, приходится их подкачивать уже четыре раза в день. Дополнительный износ резины может означать катастрофу. Решаю найти нагруднику иное употребление: пусть лучше послужит мне в качестве средства «бутылочной почты», с которой я мог бы отправить какое-нибудь послание. Разрезаю его, засыпав весь плот пенополистироловой крошкой, упаковываю свои отчаянные письма в пластиковые мешки и с помощью липкой ленты прикрепляю их к непотопляемым блокам. «Положение скверное, виды на будущее и того хуже… примерные координаты… направление и скорость дрейфа… прошу сообщить и передать мой последний привет…» Размахнувшись, забрасываю их подальше в океан и наблюдаю за тем, как они, крутясь на волнах, уплывают к югу. Может быть, кто-то их увидит. Если «Соло» еще жив, то после меня останутся четыре вещественных свидетельства, что-то, может быть, потом и найдется.
15 февраля,
день одиннадцатый
ВОТ УЖЕ И ОДИННАДЦАТЫЕ СУТКИ ПЛАВАНИЯ на плоту. Каждый мой день здесь переполнен бесконечным отчаянием. Я часами обдумываю свои шансы на спасение, оценивая остаток своих сил и высчитывая, сколько же еще миль отделяет меня от трассы. Состояние плота в целом неплохое, хотя всякий раз, когда поблизости надламывается гребень волны, морская вода проникает внутрь сквозь смотровое окно. Однажды ночью мы с грохотом сваливаемся с обрыва крутого океанского вала и несколько секунд барахтаемся в кипящей пене, как будто угодили в настоящий водопад. А прошлой ночью мы опять едва не перевернулись. Все мое имущество промокло насквозь. Но сегодня море гладкое и пышет жаром, как сковородка. Солнечные лучи накаляют эту огромную плоскость, и мое отсыревшее хозяйство начинает просыхать. Солнце и штиль пришлись как нельзя кстати.
Струпья на мокрой коже не успевают заживать. Солнце их, наверное, залечит. Большинство нарывов, вызванных раздражением от морской воды, исчезло. В животе моем царит великая пустота, и голодные спазмы непрерывно сжимают мне желудок. Каждую ночь меня посещают одни и те же сны. В голове кружатся наполненные разными сортами мороженого вафельные стаканчики, украшенные сверху шоколадными трюфелями. Прошлой ночью я совсем уж было откусил кусочек намазанного маслом горячего пшеничного бисквита, но кто-то выхватил лакомство прямо у меня из-под носа, и, оставшись ни с чем, я проснулся. А сколько часов провел я в эти дни на борту своего «Соло», подбирая там сушеные фрукты, фруктовые соки, орехи! Голод — это злое наваждение, от которого нет спасения. Это он насылает на меня все эти видения, усугубляющие мои муки. Заглядываю в свои запасы. Банка с консервированными бобами вздулась. Опасаясь ботулизма, я не рискую их съесть. А вдруг они все-таки не испортились? Ну-ка, быстрее, за борт их! Ну же! Скорее, я тебе говорю! С мерзким всплеском банка плюхается в океан. В итоге у меня остаются две капустные кочерыжки и пластиковый пакет с подмокшим, забродившим изюмом. Осклизлые кочерыжки горчат, но я все равно съедаю их без остатка.
Возле меня появляются рыбы какого-то нового вида, поменьше. Длиной около 12 дюймов, с крошечными, плотно сжатыми круглыми ротиками и маленькими плавничками на спине и на брюшке, которыми они машут, словно ручками. Вращая своими большими круглыми глазами, они кидаются под мой плот и своими крепкими челюстями клюют его в днище. Они, что же, пытаются его есть? Должно быть, это толстокожие спинороги. Их сородичи, обитающие среди рифов, питаются кораллами и почитаются ядовитыми, но люди, пережившие кораблекрушение, нередко употребляли в пищу спинорогов пелагической разновидности без особого ущерба для своего здоровья. Ладно, для моего стола сгодится любое блюдо, лишь бы как-то унять сосущее чувство голода в желудке; иначе в скором времени я могу сойти с ума, начну есть бумагу и пить морскую воду.
Находясь в открытом море, я часто замечал за собой некоторую шизоидность, хотя до дисфункций дело не доходило. Я наблюдаю расщепление собственной личности на три составные части: физическую, эмоциональную и рациональную. Мореплаватели-одиночки часто разговаривают сами с собой, спрашивают у себя совета, как лучше поступить в том или ином случае. Вы пытаетесь поставить себя на место другого человека, чтобы убедить самого себя в необходимости какого-то действия. Когда я попадаю в опасную ситуацию или получаю телесную травму, мое эмоциональное «я» испытывает страх, а физическое «я» ощущает боль. Чтобы совладать со страхом и болью, я инстинктивно полагаюсь на свое рациональное «я». Чем дольше продолжается мое путешествие, тем сильнее проявляется эта тенденция. Нити, связующие главенствующее рациональное начало моего «я» с перепуганным эмоциональным и ранимым физическим компонентами моей личности, туго натянуты. Занявшее командную позицию рациональное «я» использует надежду, мечты и циничные шутки, чтобы уменьшить внутреннее напряжение в подчиненных ему частях.