Чтение онлайн

Под навесом у входа в метро приплясывала перед своим лотком молоденькая глазастая продавщица в белой курточке, надетой поверх мехового пальто. Похожая на Таню…

К чертовой матери! Не было никакой Тани, не было никакого ресторана, никакого ужина, и он сейчас просто подохнет с голоду.

— Свежие? — спросил Андрей, тыча пальцем в мокрую груду пирожков.

— А я не знаю, — пропела продавщица и сразу перестала быть похожей на Таню. — Они мерзлые, кто их разберет…

Пирожок был действительно мерзлый, хотя все таяло и шел уже самый обыкновенный дождь. Андрей вздохнул и в три приема сжевал эту холодную гадость. Потом попытался вспомнить, с чем он был, тот пирожок, и не мог…

1965

Если смотреть сбоку, физиономия Коли похожа на кукиш с торчащим вместо кончика большого пальца коротким курносым носом. И, я думаю, все это так выглядит случайно. Потому что Коля был вообще против всего, против всех правил, какие есть на свете. И Людмила Прохоровна — русачка, глядя на него, всегда качала головой и говорила своим противным задушевным голосом: «Эх, Калижнюк, Калижнюк, анархия — мать порядка».

Что такое анархия, интеллигентные семиклассники, конечно, знали: это когда никаких запретов — всяк делай, что хочешь, полная воля. Но, конечно, знание тут было чисто теоретическое. Потому что — сами понимаете! — какая может быть вольность четырнадцатилетнему человеку?!

Но вдруг оказалось, что может быть такая вольность. Ненадолго и не полная, но все-таки… Вроде невесомости, которую, как выяснилось, можно достичь на десять или двадцать секунд даже в условиях земной атмосферы (за справками по этому вопросу обращайтесь к Фонареву, пять раз смотревшему фильм «Покорение космоса»).

Ну, словом, вот такая невесомость на двадцать секунд — то есть вольная воля на три дня — была однажды достигнута в седьмом «Б». То есть что значит однажды? Тут надо сказать точно: третьего, четвертого и пятого февраля.

Началось все опять-таки с Коли. Перед литературой он вдруг взял и пересел со своей парты на переднюю, к Сашке Каменскому. Ему надо было спешно обсудить разные разности, которые он небрежно называл «марочными делишками», а Сашка торжественно именовал «филателистическими интересами».

Русачка Людмила Прохоровна — пожилая, грузная женщина, коротко остриженная и говорящая басом… Пожалуй, я лучше не стану ее описывать, а просто приведу безответственное определение Юры Фонарева, старосты кружка юных историков. Этот Юра сказал, что Людмила Прохоровна — вылитый Малюта Скуратов, которого побрили, нарядили в женскую (ну, не так чтоб уж слишком женскую) одежду и приказали ему для пользы дела быть добрым.

— Эх, Калижнюк, Калижнюк, буйная головушка, — сказала Людмила сладким басом. — Анархия — мать порядка! Ты почему сел не на свое место?

— А вот она с Юркиной парты лучше видит, — сказал Коля, который был не слишком-то находчив. — Тут доска отсвечивает.

— Кто она? — спросила русачка. — У Гавриковой есть имя.

— Машк… То есть Маша…

— Значит, сидя с Фонаревым, а не с Каменским, ты лучше видишь, Маша? — спросила она уже совсем сладко.

— Да, спасибо, — высокомерно сказала Машка, — тут я лучше вижу.

— Может быть, тебе следовало бы вообще сходить к глазному врачу и подобрать очки?

— Большое спасибо, Людмила Прохоровна. — Машка даже слегка поклонилась. — Я обязательно схожу.

— Молодец! — громко прошептал Лева Махервакс и показал Машке большой палец. — Это был ответ герцогини!

Похоже, что Людмила услышала и вполне оценила это замечание. Когда уж человек кого-нибудь невзлюбит, он должен рассчитывать на взаимность. Но русачка почему-то не рассчитывала и сильно разозлилась.

После звонка она влетела в учительскую с криком: «А вам, Ариадна Николаевна, как классному руководителю…» — и накинулась на бедную Адочку.

«И вам, Марья Ивановна, как завучу, тоже следовало бы со своей стороны…» Словом, Людмила требовала, чтоб в этом седьмом «Б», где юноши и девушки творят все, что им заблагорассудится, пересаживаются с места на место и даже более того… чтоб в этом вертепе был наведен, наконец, элементарный порядок, обязательный в советской школе…

Марья Ивановна, которую вся школа за глаза звала Завучмарьванна, слушала внимательно и грустно.

— Да, — говорила она, вздыхая, — да, да, да, это действительно проблема.

— И вообще, — победоносно закончила Людмила Прохоровна, — этот вопрос надо решить принципиально. Одна паршивая овца, какой-нибудь Калижнюк…

— Почему Калижнюк овца? — ужаснулась Адочка, но Людмила не обратила на нее внимания.

— В конце концов, ведь берут тунеядцев и изолируют их от общества… в специально отведенные местности! Сроком до пяти лет! А у нас, понимаете, Калижнюк свободно садится с Каменским и влияет на него как хочет.

Завучмарьванна с тоскливой завистью смотрела в окошко на школьный двор, где краснощекий пятиклашка в ушанке набекрень лупил портфелем другого пятиклашку.

— Да, Людмила Прохоровна, — сказала она, вздыхая, — да, да, это серьезный вопрос…

И вдруг горько пожалела, что прошло детство. Давным-давно прошло и не вернется, и уже нельзя вот так, как тот краснощекий за окном, взять портфель и треснуть эту Людмилу по башке (хотя портфелем убить можно, — черт знает сколько казенной бумаги приходится таскать с собой).

— А почему вы так уверены, что плохой испортит хорошего? А может, хороший исправит плох… — запальчиво сказала Адочка, но вдруг испугалась: ой, что это она такое несет? — и осеклась на полуслове. Боже мой! Хороший исправит плохого! Бррр! — Они уже люди, — сказала она жалобно. — Имеют же они право хоть на что-нибудь.

— Они имеют все права, — сказала Людмила. — Учиться, трудиться, культурно отдыхать. Больше того — оскорблять своего учителя, который всей душой…

И тут из ее груди исторглось сдавленное рыдание (но, может быть, это она просто чихнула).

А между тем в седьмом «Б» уже позабыли мелкое происшествие с пересаживанием. Коля и Сашка уже сидели на своих местах и разглядывали новообретенные марки. Судя по их блаженным рожам, каждый был уверен, что именно он обдурил уважаемого коллегу. Весь класс бездельничал, как и положено на перемене. Только двое на задней парте трудились в поте лица своего, сопя и вздыхая. Впрочем, назвать их тружениками было бы неточно, потому что они, собственно говоря, сдирали из чужих тетрадей домашнее задание.