Чтение онлайн

Я ехал с двумя бойцами в кузове второй машины.

Машина была тяжело нагружена, и только для сопровождающих оставалось место возле кабины.

Здесь было хорошо, не так ветрено и не так шумно.

Мне выдали валенки, шинель и суконный шлем.

Впереди был перевал.

Один из бойцов был новобранец, и он рассказывал всё про Москву, где он жил и учился, когда его призвали в армию. Звали его Чугуев.

И так он хорошо про Москву рассказывал, что я вдруг вспомнил, как в окружном театре у Адамова в пьесе «Падь серебряная» пели:

Письмо в Москву, в далёкую столицу, В которой я ни разу не бывал…

Чугуев рассказывал, как он поступал в художественное училище. На экзамене всем было предложено нарисовать лошадь по памяти. И он нарисовал не вообще лошадь, а ту самую вихрастую лошадку, которую видел в детстве на метеостанции, где служил его отец.

В приёмной комиссии был в тот день знаменитый художник Самокиш.

«А как зовут эту славную лошадку?» — спросил он.

Угадал сразу, что лошадка на рисунке настоящая, а не выдуманная, хотя и нарисована по памяти.

— Ну и как же её звали? — спросил второй солдат сверхсрочной службы по имени Андрей Анисимович.

— А лошадку мою звали просто Зойка! — сказал Чугуев и загрустил.

На экзамене в художественное училище надо было ещё нарисовать гипсовую голову старика в локонах с натуры. С этим вторым заданием Чугуев не справился и в художественное училище не попал.

Машины поднимались всё выше в горы. Моторы сосредоточенно ревели на подъёмах, колёса выбрасывали в стороны щебень, оседали на ухабах.

То слева, то справа проходили ущелья, наполненные туманом.

И вдруг вырастали над головой так, что можно было тронуть рукой, скала или дерево, парящие в воздухе.

Было уже темно.

И вдруг Чугуев спросил:

— А это что такое?

По горам, через кузов машины, шагали какие-то белые фигуры, рассеиваясь в ущельях.

— Облака… — сказал Андрей Анисимович, кутаясь в шинель.

Такого я ещё никогда не видел.

Машины вошли в зону облаков. Они парили в воздухе, белые и красные огни стали мглистыми. В шлеме и шинели мне было холодно, и я не спал всю ночь.

Видел Токмак, через который мы прошли на большой скорости так, что яблоневые сады шумели, как сильный дождь.

В свете автомобильных фар мелькали дома, палисадники, колодцы с журавлями. Слышались переборы гармошки, и чей-то голос звонко пел: «Про того, которого любила…»

Был уже 1940 год, середина.

— А ты куда, парнишка, едешь? — спросил меня сверхсрочный боец Андрей Анисимович.

— В Рыбачье, — ответил я.

— Ну, это рукой подать, — сказал Чугуев. — Два шага осталось.

Сколь ни труден был подъём, спуск оказался ещё труднее.

Машины шли на малой скорости, соблюдая дистанцию, балансируя над крутизной.

Часто приходилось останавливаться, чтобы остыли моторы. Вода в радиаторах кипела ключом, а вокруг были снега и льды.

Мы спрыгивали с машин и подкладывали под колёса плоские камни, чтобы облегчить тормоза.

Шалаев прошёл мимо и спросил:

— Не замёрз?

Шофёры разводили костёр на дороге.

Вскипятили чай, вскрыли консервы, нарезали хлеба.

Это называлось «ночная кухня».

И до чего же эта «кухня» была вкусна, на морозе, пахнущая дымом, в тесном кругу на последнем перевале!

Уже светало, когда мы двинулись в путь. Горы уходили от нас всё дальше, впереди теперь было Рыбачье.

И всё же я не заметил, как и когда мы подошли к большой воде.

Открылся вдруг не то провал, не то выход в долину, ещё закрытую утренним туманом.

Сразу вдруг стало тепло. Солнце чувствовалось в воздухе, хотя его ещё не было видно.

Послышались резкие голоса чаек. И потянулся откуда-то протяжный гудок парохода.

Мы выехали на улицу.

Да, это была не просто дорога, а именно улица с приземистыми каменными и деревянными домами по обеим сторонам.

Там, где угадывалась пристань, стояли магазины с высокими каменными крылечками. А чуть поодаль — базар под открытым небом.

Рыбачье!

И наша машина остановилась у здания военной комендатуры.

К машине подошёл грузный человек в начищенных до блеска сапогах и в накинутой на плечи шинели.

Он окликнул меня по фамилии.

Это был военный комендант Назаров. Он обещал отправить меня в Каракол с первым же рейсовым пароходом.

Я спрыгнул на землю.

На мне тоже была шинель, накинутая на плечи и достававшая до самых пят. Шлем я держал в руках.

Назаров несколько секунд смотрел на меня в упор, потом сказал:

— Ну, шинель ты можешь сдать Шалаеву.

Чугуев и Андрей Анисимович передали мне из рук в руки рюкзак.

Пока я сдавал шинель, а на это ушло всего, наверное, две минуты, машины ушли, и я не успел проститься с Чугуевым и сверхсрочным бойцом.

Они уехали дальше, а я остался с Назаровым. И мне было грустно. Я вспоминал про то, как Чугуев рассказывал про вихрастую лошадку Зойку с метеостанции, и про то, как машины шли в облаках…

— Пойдём, — сказал Назаров.

Он привёл меня в огромный чистый зал, в котором рядами стояли деревянные раскладушки — раздвижные рамы, перехваченные парусиной.

Дежурная сестра Агнесса выдала мне бельё, казённое одеяло и подушку.

— Отдыхай до вечера, — сказал мне Назаров.

И ушёл, кивнув сестре Агнессе, как мне показалось, с укором.

Я застелил постель у окна, но спать не хотелось.

В окно был виден книжный магазин.

Я вышел на улицу, разыскал магазин, который был виден из окна, и купил там две книжки.

Одна называлась «Воздушный шар», а другая — «Гимназия».

На синей обложке «Гимназии» была наклеена картинка: инспектор и гимназисты в узком коридоре…