Чтение онлайн

— Довольно, довольно, господа, — говорил в то же время дядя Карл, — корзины полны и я нахожу, что два плода, упавшие мне на голову, могли бы оставаться на дереве без особого для меня ущерба.

Повинуясь этому сигналу, братья поспешили сойти вниз. Окончив уборку корзин, все четверо подошли к той группе людей, в которой стояли их хозяева, и с большим интересом стали прислушиваться к общему разговору.

— Кто живет близко, — говорил какой-то старик, пользовавшийся очевидным уважением слушателей, — тот может идти к своему жилищу, нужно идти и тому, у кого там осталась семья, но другим лучше остаться здесь.

— А почему лучше остаться здесь? — вполголоса спросил профессор, обращаясь к хозяину. Тот с удивлением посмотрел на человека, не понимающего таких, как ему казалось, простых вещей.

— Сегодня ночью здесь пройдет ураган, — проговорил он голосом, в котором слышалась какая-то тревога, — не все успеют вернуться, а завтра много жилищ будет лежать на земле.

Этот ответ сразу объяснил нашим друзьям причину всеобщего беспокойства. Оказывалось, что все эти люди действительно предчувствовали грозу, которая, судя по их тревоге, была для них, вероятно, немалым бедствием.

— Да, лучше остаться здесь, в пещерах, — продолжал тот же оратор, — места в них много, а вода сегодня будет везде. Сегодня ночью с неба упадет много огня, и те, которые будут в своих жилищах, соберут его там; мы останемся в пещерах и соберем его здесь, а потом понесем с собой…

— Огонь! Слышите ли, милый Бруно, огонь, — радостно шептал Иоганн, подталкивая локтем молодого человека, — ведь этак, пожалуй, мы доберемся когда-нибудь и до жаркого!

— Так-то оно так, но только я сильно сомневаюсь, чтобы ваша стряпня пришлась по душе этим людям, — отвечал тот.

— Огонь, слышишь ли милый Ганс, огонь! — в свою очередь шептал ученый археолог, так же как и Иоганн, подталкивая локтем своего племянника, — огонь! Теперь я понимаю, что эти люди стоят еще на рубеже того времени, когда огонь, этот великий рычаг цивилизации, становится предметом повседневного обихода, теперь же он является для них еще лишь случайной роскошью.

— Очень вероятно, дядя, что ты и прав, но в настоящую минуту меня интересует другой вопрос, — пойдем ли мы сегодня обратно или же останемся здесь, что, по-моему, было бы гораздо лучше, особенно если пещеры окажутся сколько-нибудь сносным пристанищем. Впрочем, мы, вероятно, сейчас это узнаем, — смотри-ка, многие начинают уже расходиться.

Действительно, из собравшихся там и здесь групп поспешно отделялись те, которые предполагали еще возвратиться к своим жилищам. Торопливо закончив укладку своих корзин, они ставили их на головы и семьями или в одиночку расходились по лесу в разные стороны. В то же время, остающиеся собирались мало-помалу в одну общую группу, в которой оказалось также и семейство, приютившее наших горемычных друзей.

Наконец и эта толпа, состоявшая человек из сорока мужчин, и женщин, и детей, двинулась в путь, направляясь к пещерам.

Во время этого короткого перехода европейцы успели несколько ближе сойтись со своими новыми знакомыми и были несказанно удивлены, подметив, что все эти люди не только по внешнему виду, но даже и по своим внутренним качествам поразительно схожи между собой.

— В наше время нечего и думать встретить такое удивительное однообразие взглядов, привычек, наклонностей и желаний даже среди самых близких друзей и родных, — заметил Бруно, обращаясь к брату.

— Да, да, — шутя, согласился тот, — вот, например, Иоганну и дяде Карлу только и не хватает такого единодушия. Во всяком случае, нельзя не сознаться, что если человеком и было когда-нибудь достигнуто полное равенство с себе подобными, так, конечно, это случилось именно теперь.

— Шутя ты высказал, по-моему, совершенно правильную мысль, но к этому я прибавлю, что вместе с равенством здесь осуществлено и братство.

— Вот-вот, — саркастически вставил свое замечание Иоганн, — вам только и не хватает для полноты знаменитой французской троицы одной-единственной свободы.

— Как, разве вам еще мало той свободы, которой мы пользуемся здесь? — удивился Бруно.

— Помилуйте, господа, какая же это свобода? Я хочу спать на постели, желание, кажется, вполне умеренное, и что же из него выходит? А то, что меня отправляют в птичье гнездо. Я хочу съесть чего-нибудь мясного, в Нюренберге в самую глухую полночь я могу удовлетворить свое желание за какие-нибудь 20 пфеннигов, а что из этого выходит здесь? То, что я сам едва не попал в мясное блюдо, на завтрак каким-то допотопным червям.

Скажите, уж не это ли вздумали вы называть свободой! Нет, нет, — я готов подчиниться всем стеснениям, которые налагает на человека наша немецкая свобода, лишь бы иметь под рукой ресторан с порядочною кухней…

Между тем, дядя Карл особенно заинтересовался тем самым стариком, который пользовался среди туземцев таким заметным авторитетом. При всем своем желании, хотя приблизительно, определить возраст своего собеседника, дядя Карл не мог этого сделать, так как не только никто из присутствующих не помнил дня его рождения, но даже и он сам помнил себя только уже взрослым человеком. Жил он одиноко со своим единственным правнуком, бывшим, вероятно, одних лет со старшим сыном хозяина наших европейцев. Этот внук в недалеком будущем должен был стать мужем девушки, семья которой была, по несчастному случаю, заедена крокодилами, так что из всех уцелела она одна. Таким образом, старик ласкал себя надеждой увидеть вскоре вокруг себя веселую семью, которая наполнила бы новым интересом его догорающую уже жизнь. Говоря обо всем этом, он посматривал с необыкновенной любовью вперед, где рука об руку шла та самая молодая пара, на которой покоились теперь все его упования.

Всеми этими мыслями и желаниями старик этот напомнил Курцу знакомого ему современного человека и даже и его самого; поэтому ученый, забывая, что перед ним стоит только дикарь глубокой древности, всем сердцем откликнулся на его чувства, в области которых эти люди начала и конца истории оказались вполне понимающими друг друга…

Наконец, после большого подъема, все общество с веселым говором подошло к скалистому подножию невысокой горной цепи, среди расщелин которой и находились пещеры, составлявшие цель их путешествия.

Но едва туземцы приблизились к ним шагов на пятьдесят, как вдруг поведение их сильно изменилось. Корзины быстро были поставлены на землю, дети сбились в кучу позади старших, которые привычными движениями уже вооружались своими дубинками и камнями.

Удивление наших друзей, вызванное столь необыкновенной переменой, скоро рассеялось и перешло в невольный страх, так как из глубины тех самых пещер, которыми все рассчитывали воспользоваться, как временным убежищем, вдруг послышалось ужасное рыкание. То были могучие голоса грозных предков современных тигров, кровожадных повелителей индусских джунглей. Люди и звери, видимо, разом почуяли друг друга, и непримиримая вражда уже вспыхнула в крови этих вечных соперников, отражаясь в глазах людей тем самым зловещим холодным огнем, который был уже знаком нашим путешественникам.

Прошла минута тяжелого, напряженного и немого ожидания.

Будто отлитые из стали, эти люди двойным полукольцом изогнули свою боевую линию шагах в тридцати от первых уступов скал. За ними стояли их дети и невольные, взволнованные зрители этой сцены — наши цивилизованные, но беспомощные европейцы.

Вот могучее рыкание повторилось снова, и две огромные фигуры эластическими прыжками выскочили из мрака пещеры и остановились в полутени скалистых утесов.

Без слов, без жестов толпа едва заметно передвигалась, группируясь по какому-то таинственному, только ей понятному правилу предстоящей тяжелой борьбы.