Чтение онлайн

Как ученику — на экзамене устном. Вот те, на. Только он не ученик и не мальчик, и вообще...

— Не пори ерунду, Катерина. Естественно, я ему не звонила — я разговаривала с ним в предбаннике. Здесь, когда он был у тебя.

— Он у меня был?!

— А ты ничего не помнишь? Ведь это он привез тебя в больницу.

— К-как — он?.. Так я думала, скорая... Илья мне скорую вызвал...

— Нет, никакой «Илья» — о котором я, кстати, первый раз слышу — тебе никого не вызывал, а он оказался твоей скорой. Я не муссировала, думала, ты знаешь. Не понимала, почему он не звонит — а он, оказывается, еще и звонит.

— Мам Лиль... — не выдерживаю, — ты не знаешь его. Помнишь, ты сама мне говорила? Так вот, на самом деле он даже хуже.

— То-то ты забыть его никак не можешь. А он — тебя. Кстати, он оказался вполне адекватным. Фактически не матерился.

— Да?.. — только и нахожусь, что спросить, будто совершенно обескураживаясь этим.

— Да. Даже когда у него из-под носа со стоянки «скорой» эвакуировали его машину, а его самого забрала полиция. И даже несмотря на то, что, кажется, его всего искусала эта твоя ужасная собака.

Значит, «моя ужасная собака» не сдержалась при виде волка?.. Вот ведь волк какой попался незлопамятный...

Я шокирована и изо всех сил стараюсь выглядеть шокированно.

— Конечно, — рассуждает мама, — в мои двадцать лет он был бы абсолютно не в моем вкусе, но...

...а мне и не двадцать лет, думаю беспомощно, барахтаясь в эмоциях.

— ...но, как я уже сказала: не мне его любить.

Мама смотрит на меня деловито, я бы даже сказала, оценивающе.

Мои слова про то, какой Рик бэд гай, упорно пропускает мимо ушей. И знать не хочу, сколько ей известно о наших с ним похождениях, и спрашивать никогда не стану. Да знала бы она, да разве ж бы она меня к нему толкала...

Оправдываюсь:

— Мне подруги, наоборот, кричат, мол, кинь, угробит...

— Ты поменьше подруг своих слушай и побольше — мать, — говорит мама твердо, даже строго.

— Мам Лиль... но ты же это не потому, что у меня... ну, там... поезд уходит... «останусь на бобах...»

— На черта мне твои поезда... и бобы... Я не про поезда и не про бобы совершенно.

Начинаю хныкать, будто меня заставляют съесть что-то полезное, но невкусное или проглотить какое-нибудь противное лекарство, но мама непреклонна.

— Я понимаю, если б он ушел, — многозначительно говорит мама. — Совсем ушел. Такие нам ни к чему. А он до сих пор не ушел. И не уйдет, это же очевидно. Организуйся, наконец. Ты же умеешь. Организуйся там, где это по-настоящему нужно.

Это что значит — бегать за ним, отбивать у той и себя в жены предлагать? Так, что ли?

Да я ж не то, что бегать — и ходить-то сейчас толком не могу...

Боязливо ежусь до того, что даже самой смешно немного становится:

— А как же гордость?.. Там, цену себе знать...

При слове «гордость» мама с дисплея моего смартфона на одно мгновение, очень короткое мгновение смотрит мне в глаза. Мама смотрит с такой невыразимой тоской, что мимо меня со скоростью мысли проносится флэш — мамина жизнь или то, что я о ней знаю, только в обратном порядке. Тоскливый взгляд сменяется взбудораженным перешептыванием с отцом у моей больничной койки, и под него, под этот шепот в мгновение ока роскошная белая лилия словно имплодирует — сворачивается-омолаживается в бутон, который оказывается моей мамой лет двадцати. Двадцатилетняя белая лилия среди мозаик мечетей и минаретов, благоуханная и царственно прекрасная, какой я никогда не была. В жарких объятиях южной ночи она вся обратилась в слух. Она жадно внемлет узбекским серенадам в свою честь и, слушая, влюбляется в того, кто их поет. Лицо ее сияет, на губах нежная улыбка. Из красивых глаз ее в самаркандскую ночь струится волшебный свет, а в нем — любовь и жажда жить. И горькая тоска, и долгие годы глухого одиночества.

«Мамочка, ты все еще так сильно любишь папу?» — думаю, а у самой колошматит сердце и сейчас лопнет голова. Все-таки сотрясение мозга — это вам не хухры-мухры...

Но мама «собирается» и, разогнав тоскливые воспоминания, говорит:

— Ты у меня взрослая и умная. У тебя не моя жизнь, а твоя. Не упускай ее, пожалуйста.

Мамочка, я так и не научилась врать тебе. Но слушаться тебя тоже не научилась.

Три.

Все эти переживания про мальчишники и про его возможную женитьбу вытесняются в моем сознании тем, что ближе: это Рик привез меня в больницу. Это он наравне с псом спас мне жизнь. Это он, как когда-то, оказался рядом, когда было нужно.

Назавтра я — плевать, что Рик снова пьян — требую от него разъяснений:

— Почему сразу не сказал, что ты?..

Он понимает сразу:

— Ну, не сказал. На хуя?..

— Мне д-р Доро про «мою» скорую говорила — это она тебя имела в виду?

Не наезжаю, говорю мягко и проникновенно.

И вообще:

— Слушай, сейчас я тебе перезвоню...

— Э-э, ты куда...

Мне надоело. В конце концов, сколько можно...

Набираю видео-звонок — не знаю, почему не додумалась раньше.

— Привет.

— Ну, привет.

Его лицо нависло над трубкой. Подмечаю, что у него немного отросли волосы и теперь чуть длиннее, чем он обычно носит. Он идет, покачиваясь по-своему, как он обычно ходит, но не шатается вроде. Кругом то и дело промелькивают огоньки фонарей и прочие фрагменты ночного, уже знакомого мне района.

Он смотрит на меня так, как будто ему больно смотреть:

— Бля... какая ты худая...

— Ри-ик... — улыбаюсь ему, обнаруживая, как сильно по нему соскучилась, соскучилась по его лицу, его глазам, хоть они и пьяные сейчас.

Он тоже улыбается, не выдерживает моей улыбки, требует:

— А ну, покажи себя... че там с ногой у тя...

Показываю себя, как он просил, свою палату, свою ногу, потом возвращаю свое лицо и говорю ему:

— Спасибо тебе.

— За что? — удивляется он.

— Что оказался рядом. Что так быстро привез в больницу. Что жизнь мне спас. За «мою скорую».

Удивление его моментально сменяется недовольством, да каким... Вижу на его лице — не вру — раздражение, даже ярость. Вижу, как он, приложив пьяное усилие, подавляет в себе эту ярость и раздражение, и говорит максимально внятно и по слогам:

— Ка-ти, а ну-блять пре-кра-ти щас же!

— Нет, Рик...

— Я сказал, бл-лять!!!.. — взрывается он, — Я сказал, что, блять, видел, как ты чуть не умерла... и я сказал, блять... если ты, блять, еще раз меня поблагодаришь за то, что я тупо отвез тебя в больницу, отвез тебя такую, как ты там была, я, блять, не посмотрю, что к тебе не пускает эта сука-лесбиянка — щас приеду в твой ебнутый Шарите... разхуярю там всю эту их, блять, ебаную шарагу...

— Зачем?.. — спрашиваю я, закусив губы.