Чтение онлайн

— Ну, кажется, наши дела получше, — сказал я. — Давай-ка маечку снимем, а то простудишься в сырой… — Помог ему сесть, стянул майку через голову и жидкие, как плети, руки. Опять поразился щемящей разнице между загорелой кожей шеи и беспомощной белизной спины с лопатками-крылышками. Ощущение Сашкиной ребячьей беззащитности резануло меня новым страхом.

А он вдруг оперся локтями о подушку, пробормотал:

— Ох, простите, мне надо… — Спустил с кровати ноги.

Я помог ему дойти до туалета, подождал, привел назад. Откинул на своей кровати одеяло.

— Давай-ка сюда… — Уложил его на сухие простыни.

— А вы? Где будете спать?

— В кресле выспался.

— Намучились вы со мной…

— Помалкивай… Ну-ка укройся, а то дрожишь.

— А где Чиба?

Чиба — в виде котенка — вышел из-под кровати, муркнул: “Доброе утро”. Прыгнул на одеяло. Свернулся клубком.

Я придвинул кресло, сел.

— Спи. Рано еще. Тебе сейчас полезно больше спать.

— Ага… — Сашка послушно прикрыл глаза. Но через минуту опять вскинул ресницы. Глянул на меня, на потолок.

— У тебя что-нибудь болит?

— Не-а… Только весь такой… будто через выжималку в стиральной машине пропустили.

— Бедняга ты… Отчего на тебя такая напасть?

Он пробубнил — и виновато, и насмешливо:

— За то, наверно, что от вас… удрать хотел.

— Ты что же? Веришь в Провидение?

— В привидения? — удивился он.

— Да нет… В судьбу, в законы высшей справедливости и так далее…

Сашка погладил Чибу, вздохнул, глядя в потолок:

— Мама верит… Она говорит, что, если что-нибудь натворил, расплачиваться все равно придется. Поэтому и не наказывает. Говорит, что жизнь сама спросит…

— И сбывается?

— Часто…

— Мудрая у тебя мама…

Он скосил на меня глаза, сказал нерешительно:

— А у вас… разве не такая?

— У меня, Сашка… маме было бы сейчас уже за девяносто. Я был поздний ребенок…

— Ну, все равно. По-моему, она похожа на мою… была…

— Почему ты решил?

— Ну… когда вы по хронофону говорили, помните? У нее голос похожий… как у моей мамы.

— Может быть.

Я вспомнил историю с сундуком и телефонным аппаратом, и показалось, что случилось это давным-давно… Как хорошо было бы оказаться сейчас на Пустырной улице (такой привычной, просто родной) под решительной опекой Генриетты Глебовны Барнаво… Но как туда доберешься с беспомощным Сашкой?

А здесь — ни друзей, ни знакомых. Пантюхин? Неизвестно, где его искать. Ребята из “Пилигрима” еще вчера покинули Подгорье… Сашка снова не по-хорошему розовел, и глаза у него блестели. Я потрогал его лоб.

— Ну вот! Опять ты раскалился.

— Да ничего… А почему вы сказали, что были поздний ребенок?

— Потому что так… Сперва старший брат и сестра родились. А я уже много после, через двенадцать лет…

— А я всего один… Тоже поздний. У мамы долго детей не было, а потом… вот…

— “Вот” получился вполне удачный, — деликатно сказал я.

— Не знаю. Маме сравнивать не с кем, раз я один… А вас брат и сестра не обижали маленького?

— Нет… Когда я подрос, они жили уже отдельно, учились в Ленинграде, потом и остались там… А мы с мамой вдвоем… Отец был офицер, после войны в Германии служил, а потом… В общем, развелись они.

— Все похоже, — выдохнул Сашка.

— Что поделаешь…

— Может, и к лучшему. А то с отцами одни скандалы…

Я хотел возразить, что с моим отцом было иначе — ни историй, ни скандалов. Но, во-первых, от этого не легче, а во-вторых… зачем это Сашке?

— Видать, хлебнули вы с мамой, — сочувственно сказал я.

— Было, — согласился он как-то очень бесхитростно. — Главное, что при этом у меня свойства терялись. “Проводниковые”… Я боялся, что навсегда… А вас никто, значит, никогда не обижал… и не трогал?

— Одно время жила с нами младшая мамина сестра, тетя Лика. Да какая там “тетя”, студентка. Она возымела привычку хлопать меня линейкой. Но это обычно кончалось так: она линейкой — трах, а я выхвачу — и о колено. Наломали в конце концов столько, что хоть печку растапливай… Только один раз меня хотели взгреть по-настоящему. Попал в ловушку.

— Терпеть не могу ловушки.

— Кто же их любит… Мы с приятелями стреляли из луков, и стрела моя залетела в чужой двор. А в нем — палисадник вокруг грядок, высокий, выше моей головы… Ну, думаю, там надо искать. Перелез и вдруг вижу: ко мне дядька движется, хозяин… Не какой-нибудь там краснорожий кулак, а вполне профессорского вида, в очках, в соломенной шляпе, с бородкой… Я, конечно, обратно к палисаднику. Ухватился, ногами скребу по рейкам, в обе коленки занозы вогнал, а руки слабеют. Как во сне, когда за тобой гонятся, а ты еле движешься… Наконец подтянулся, но тут пальцы сорвались, и я повис… На груди между лямками была перекладинка, она наделась на торчащую рейку — и обратно мне никак, высоко…

— А оторвать нельзя? Перекладинку эту…

— Меня подвели штаны… До того дня я был ими очень доволен: крепчайшие, из замши особой выделки. Мне их отец из Германии прислал. Там, в Тироле, такие кожаные штанишки на лямках носят и мальчишки, и взрослые мужики. Сперва я надевать их стеснялся: какие-то “не советские”, с кожаными кисточками, с отворотами. Однако ребята во дворе “трофей” оценили, самый образованный, Женька Ремезов, сказал: “Как у Вильгельма Телля”. Понравилось всем и качество материала. Особенно здорово было в них кататься с наклонной крыши большого погреба, по гладкому кровельному железу. Правда, взрослые ворчали, что зад сделался отполированный…

— Так ведь тирольские штаны, они чем больше потертые, тем ценнее. Я читал, — вставил Сашка.

— Женька Ремезов так же говорил. Но тетушка Лика не верила и несколько раз хватала линейку. Однако тирольская замша и здесь мне служила верно…

Сашка хихикнул и спросил нервно:

— А в огороде-то… Вы все-таки убежали?

— Не сразу… В общем, я повис, как кукла в кладовке у Карабаса. Вывернул шею и смотрю в каком-то полуобмороке, как хозяин приближается. А он не спешит, видит, что я как пескарик на крючке. И улыбочка у него… Вырвал он у забора сорняк с крепким стеблем, идет, ощипывает с него листочки, помахивает. И глаза у него, Сашка, какие-то медовые, в них удовольствие, что вот он я перед ним — беспомощный, голоногий, готовенький для расправы… Но тут во мне как пружина сорвалась: заорал, дернулся изо всех отчаянных сил. Рейка отломилась, повисла на мне вместе с ржавым гвоздем. Я плюхнулся в траву, схватил обломок, пустил его в хозяина. Кажется, гвоздем оцарапал ему щеку. И тут же — мимо него, в одну калитку, в другую…