Чтение онлайн

Старец выслушал.

— А что скажу вам, радуйтеся, родители чада благословенного. И не бойтеся. Не ищите страха там, где смотрение Божие о людех Его. Кто он, отрок ваш? Плод честнаго супружества, иже отмечен свыше, дабы предузнали о нём прежде рождения. И сами видите, чист он. Господь назначил пути его, Он водитель его, Он и попечитель. Оттого и учение не впрок было от людей, но от Бога разрешилось — се знак от Неведомого. Живите и не страшитеся…

Провожали его за Гаев луг. Гаснул, мерцал закат… На прощание поклонились старцу.

Он, отойдя, вдруг повернулся к ним:

— Благоволил Господь избрать чадо ваше обителью благодати Его и слугою Пресвятые Троицы. И муж сей, за добродетельную жизнь свою будет велик пред человеками, научит их жить по Божьим заповедям, и многие пойдут за ним…

Монах удалялся, растворяясь в молочной вечерней дымке. Они глядели вослед ему…

Прокшич сказал:

— Чудится что ль мне? Уж больно схожий он ликом на Феодосия… святого Печерского. — То-то и мне! — отозвался с чувством Кирилл.

Откуда-то с поля выскочил парень в разодранной до пупа рубахе, прямо на них.

— Там топорами рубятся, двоих посекли!

— Ты откудова?

— Со сватьбы мы. Драка пошла, Анфима до кости расшили, ажно мослак видать!

— Живой?

— Не знаю.

Кирилл приказал Прокшичу:

— Беги живо к старцу, как бы греха не вышло. Верни его!

Прокшич убежал.

— Вот беда. Ступай-ка ты в дом, мать. Ступай…

— Я уж тут подожду.

— Ты чей будешь-то? — спросил парня. — Не признаю тебя.

— Сродник я Тимохи-пасечника, с Уваихи.

— Что, и Тимоха там?

— Не, я один, я с парнями…

— Беги-ка на двор мой — вот так, напрямки, найдёшь ли?

— Я знаю!

— Кликнешь Касьяна, скажи, я послал, а он возьмёт гридей подюже, верхами, и сам-четверт туда. Скажешь ему что-где, ясно? Ну, добре.

Парень поспешил к усадьбе. Стояли, вглядываясь в темноту.

— Где ж они, Господи…

— Далёко-то не мог он уйти.

Стояла луна; брехали собаки. В стороне послышался конский топот, и стих. Никто не появлялся.

Вышел, еле волоча ноги Прокшич, по пояс мокр до нитки.

— Всё обёг, пусто! И что за день такой выдался… Ума не приложу, куды ему деться, старцу, тут и деваться-то некуды! Всё же голо, тут огороды, там дорога и луг… Нету! До Николы добежал, — может, думал, у церкви. И там нету! Не знаю, не сыскал я… Пусто, как и не было его!..

До Михайлова дня трепетали посады… Сёла утекли в леса, на болота. Схоронились — кто за стенами града, кто по дальним заимкам, по пустошам. Земля обмелела от ужаса… одни собаки да деревенские дурачки…

Ахмыл вторгся на Русь в конце октября, ещё лист не везде опал. Тяжкой ратью прошёл-промял Низовские земли до Стародуба, до Мурома, обратив их в прах. Двинулся левобережием Волги. От Городца, по правому берегу, потянулась за ним Московская рать. Стёр Городец и всю весь ту… Набрав полон, поднялся до Костромы, разорил и выжег её до тла. То же сотворил с Ярославлем — бросил на пепелище… Пустил орду по Мологе и Сити, куда не ждали. И покрылось всё стоном, как дымом; прогоркла земля от крови…

В Ростове тишиной торгуют. Все сбились в каменный собор Успенья. Кому не осталось места, таились в монастырях. Всюду вопль к Матери-Богородице, все храмы настежь… С Толги прибежал владыка Прохор, еле цел, говорят. Объявился гонец от князя Московского Ивана, слух пронёсся, что Ахмыл уже на Которосли, у Белого Камня! И хлеба кусать не могли от страха…Тогда выехал сродник ханов, по прадеду, ростовский Игнатий, с ним же святитель Прохор. В трёх верстах встретили человека нарочитого от татар, и доехав до стана их, где шатёр Ахмылов, вошли туда, «аки в геенну». Был там и Калита… В ту же ночь вернулся владыка с вестью. Град ожидал его, не смыкая очей своих…

Откупились единым обозом сокняжим, да к тому два бараньих стада впридачу.

Обошлось. За то слава Господу Богу и Заступнице Богородице.

Прокшич спускался по лестнице, держа горшок с дымящими щами. Открыл ногой дверь к себе в клеть.

— На-ко, ешьте, пока горячие, — поставил на стол перед двумя мужиками. — Стряпня теперь-то одна у нас, в тесноте живём.

Старший из мужиков встал к рукомою. За ним и другой. Прокшич нарезал хлеб. Осенившись крестами, сели.

— Ешьте вот. Холодца берите, рыбки…

С улицы раздался свист, чем-то грохнули по забору.

— Штой-то? — дёрнулся младший.

— Да сиди, не бойсь. Людишки Костянтиновы с Борисоглебской татарву ублажают, нехристь поганую — бражничают, гремят по дворам, ярыжники, задирают, вишь… Второй день сватьбу гуляют, как из Москвы приехали: Калита-то за Костянтина дочь выдал, наши и попритихли, а куды попрёшь? Ныне все на Москву поглядывают. Князь Фёдор наш носа не кажет, всё с ловчими по лесам мотается, да кабы не промотался…

Прокшич поправил светильник, поставил на стол перед едоками.

— Пива нет, мужики, и варить не велено. Квас вон, черпайте сколь надо, малиновый.

Оба кивнули.

Он замолчал. Подождал когда доедят.

— Ну, говорите беду свою. Далёко хоть приютились-то? В селе каком, али ещё у кого?

— Да што говорить, — старший мужик отложил ложку, — был дом, и нету дома, разорили гнездо-то наше тверское. Мужиков наших всех ухайдакали до смерти. Я да сын — весь остаток. Да жонка братняя, сестра твоя кровная, думали задохлась, еле достали с-под огня… Очухалась. Покуда мы тут на хуторе поместились, не шибко далёко.

— А детки-то?

— Нету… все погреблись, одним прахом.

Прокшич охнул, заморгал.

— Настёнка, сестра!.. Как же она?

— А никак, ходит и всё.

— Да как же! С кем она?

— С хозяйкой тамошней. Присмотрит за ради Христа.

— Что ж у вас такое было, Пахом?

— В Твери-то? А што было… — он помолчал, качнул головой к сыну, — как его, бишь, Ларьк, хурзу-то?

— Челкан, — отозвался Ларька.

— По его чёрную душу Господь сыскал с нас. Княжий двор занял, товар забрал под себя, и никто не пройди за так — ограбят, не то жонку снасилуют, не то прибьют… И вера штоб их была, а ему, собаке, княжить над нами, к тому шло… Тут Дюдько, дьякон наш, повёл кобылу поить, они отымать, бить стали, он да и крикни: «Доколи терпеть будем, как християн поругают?!» Как раз мужики из бань… ну и — упало, што искра на солому, вся Тверь и вскинулася на топоры. Татар и купцов их всюду смерти предали рьяно, ни единого их без вины не оставили, всех изгвоздили, гадюк, на месте. Хурзу-мурзу того по частям розняли, псам покидали. Отвели душу…

— Отвели! — Прокшич стукнул рукой по столешне, — что ж сами-то не сховалися, небось знали, как Орда-то вернётся? Хоть Настёнку с робятами переправили б.

— На Твери, знашь, с роду зайцев не водилося. Кинуть дом, свою куплю с местом? Прокидаешься! На своих дворах стоять порешили, как нам Бог даст, а жидами теми бегать не будем. Покупались они в нашей кровушке…

— Слыхали мы, на Тверь сила, что тьма, нагрянула, пуще Неврюевой — с Москвою ещё и суздальцы той в придаток.

— Так нам всё одно, што Москва, што татары.