Чтение онлайн

В Варшаву они приехали только через двое суток. Выйдя на перрон, он купил билет и пересел в другой поезд, под бдительным присмотром офицера польской полиции. Путь в этот раз оказался недолгим, и вскоре он въезжал в столицу Веймарской республики. Берлин встретил его прохладой несмотря на то, что уже наступил конец июня.

Машина из советского диппредставительства уже ждала на вокзале. Добравшись на ней до посольства, он сразу погрузился в дела, которых оказалось очень много. Тут пересекалась и официальная его деятельность, и разведывательная. Время шло, Самсонов вникал и собирал нужные ему сведенья, заодно и организовывал работу агентуры. Вся она проходила под номерами, начинавшимися с заглавной буквы «А», например: — А-229.

Но не вся резидентура оказалась подчинена ему. О некоторых агентах он не знал ничего или знал весьма мало, только номер и сведенья, на которых этот агент специализировался. Между тем в Германии политическая обстановка существенно обострилась и требовала тщательного анализа.

Дошло дело и до немецкой периодической печати. Самым интересным оказался седьмой номер журнала «Руны» от 21 июля 1918 года, где доктор Зеботтендорф отвечает на наскоки местных масонских лож, что были опубликованы в «Баварском курьере» ранее.

Если кратко, то текст этой статьи, гласил: — «Что отличает германские ложи от масонства, так это наше мировоззрение. Мы рассматриваем мир — окружающую среду — как детище человека. Масоны говорят, что человек суть продукт обстоятельств. Мы не признаём никакого интернационального братства, только интересы нации, мы не признаём всеобщего братства людей, только братство по крови. Мы хотим быть свободными, но не свободой стадного животного, а свободой долга. Мы ненавидим избитый лозунг о равенстве. В борьбе рождается всё сущее, в равенстве — гибнет. Мы воспринимаем равенство как равенство долга. В наших обрядах нет ничего общего с масонством, хитро возведённым к закону Моисееву. Мы владеем железным мечом и железным молотом и возводим немецкий Хальгад. Мы аристократы, мы хотим каждого осознающего свою национальную принадлежность немца сделать благородным — тогда мы станем все равны. Так мы понимаем наше равенство».

— Словоблуды! — откинув в сторону журнал, вслух сказал Самсонов, — словоблуды, опутывающие своими сетями доверчивый электорат. Люди все рождены равными между собой и перед Богом! Все мы приходим в этот мир голыми, все! Разных рас и образования, разных племён и вероисповеданий. Все: и туркмен, и осетин, равны. В интернационализме и марксизме есть прогресс человечества! Мы докажем это делом, и коммунизм завоюет весь мир и поведёт его за собою. Не пройдёт и сто лет, как вся земля примет коммунистическую идеологию и наступит настоящий, а не выдуманный Христианством, Рай на земле. Наступит если не коммунизм, то социализм точно! Каждый будет равным, исчезнут нации и народы, и наступит всеобщее благоденствие!

Поймав себя на том, что он заговорил вслух, и притом слишком громко, Николай Григорьевич замолчал, еле слышно хмыкнув. Впрочем, в кабинете сейчас находился он один и никто услышать его не мог. Яростные мысли продолжали крутиться в его голове, после всего прочитанного.

Да, сложно будет бороться Эрнсту Тельману и его Рот Фронту с подобными проявлениями оболванивания населения. Но ничего, он Самсонов, приложит все свои усилия к тому, чтобы не допустить прихода, этих «аристократов» к власти. Додумав эту мысль, он вновь взял в руки толстую пачку немецких газет.

Как оказалось, в других газетах и журналах имелись не менее показательные статьи с общей мыслью: виной всему являются евреи и их стремление к революции, и что якобы евреи стоят за любой демократической революцией. Например, в «Истории евреев» Греца провозглашается лозунг «Революция — путеводная звезда еврея», ну и так далее.

Откинув от себя стопку газет и журналов, Николай Григорьевич с удовольствием поднялся и энергично заходил по небольшому кабинету, разминая ноги. Он решил пока перестать читать эту чепуху и не забивать себе голову всякой белибердой. Сейчас у него есть дела и поважнее. Главное, наладить работу резидентуры, а потом уже браться и за изучение всех этих полурелигиозных и идеологических учений!

Оставшийся вечер Вольфович провёл в совершенно поганом настроении и лёг спать, что называется, не в духе. В голове бродили самые разные мысли, что пытались пробиться наружу через бинты, но бинты оказались сильнее.

Упадническое настроение захлестнуло Владимира Вольфовича, отчего начала страшно болеть голова, грозя расколоться надвое. Не выдержав боли, он встал с кровати и вышел в коридор.

Был поздний вечер, и медицинский персонал давно покинул больницу, оставив только дежурную смену. В коридоре стоял стол, за которым сидела довольно молодая медсестра и под светом настольной лампы что-то писала.

— Фройляйн, а нет ли у вас лекарства от головной боли?

— Вам плохо?

— Да, страшно болит голова.

— Потерпите немного, я приготовлю вам слабый раствор эрготамина.

— Это не морфий?

— Нет, это эрготамин. Морфий дают только раненым или во время операции ампутации конечностей. Ну, или в некоторых других случаях. Не беспокойтесь, он вам поможет.

— Ну, ладно, давайте его.

Девушка встала, подошла к медицинскому шкафу и, порывшись в его прозрачных недрах, достала упаковку с лекарством и, сделав нужную концентрацию лекарства, дала выпить его Шириновскому.

Выпив и не закусив, он пошёл обратно. Голова по-прежнему болела, но то ли общество молодой фройляйн помогло, то ли лекарство стало сразу действовать, но ему стало чуть легче. Дойдя до своей койки, он лёг на неё и, пользуясь поистине гробовым молчанием Маричева, уснул.

Утро ожидаемо оказалось жарким, но не только для него. Переживал не он один, были и другие переживальщики.

Лечащий врач Шириновского, которого звали доктор Шварц, пошёл к главврачу предупредить и уточнить по его решению. Вчера он намеренно промолчал, с любопытством ожидая решения Альфреда Кона, и не напрасно. На утренней пятиминутке, в самом её конце, Шварц задал давно подготовленный вопрос:

— Герр Кон, вы постановили выписать сегодня моего подопечного из палаты номер 88 Августа фон Меркеля. Ваше решение по-прежнему в силе?

— Да, а что случилось?

— Дело в том, что у него ещё не сняты скобы и швы с черепа.

— Гм. А почему вы об этом умолчали?

— Я думал, что вы об этом знаете, ведь вы читали его медицинскую карту, которую вам дала фрау Марта. В ней всё чётко описано.

— Подождите, герр Шварц, вы сами мне сказали, что собираетесь его выписать через два дня!

— Через три, герр Кон. Как раз сегодня я планировал снять с него швы и, соответственно, два дня наблюдать его, после чего выписать, как почти выздоровевшего человека.

— Понятно, то есть вы сознательно ввели меня в заблуждение, герр Шварц?

— Нет, это произошло случайно.

— Но вы же промолчали, когда я принял решение, и не предупредили меня о том?!

— Я думал, что вы знаете, и потом, я не могу никак влиять на ваше решение. Я сообщил о назревшей проблеме, принял все меры к её решению, но из-за истеричного поведения больного фон Меркеля был вынужден обратиться к вам, так как он захотел, чтобы его осмотрели именно Вы.