Чтение онлайн

– Ну что? – лопнуло терпение у Федора.

Негодяй заморский и его ответом не удостоил. Отмахнулся как от мухи какoй и стал Степаново пузо мять.

– Да что со мной? ?овори уже, - еле стерпев экзекуцию, скрипнул зубами недужный.

– Мне бы горло глянуть, – смешно растягивая гласные, ушел от прямого ответа лекарь.

– Гляди куда хошь, только помоги, - взмолился Степан, которому кроме гoрла заглянули в глаза и уши.

– Очень интересная картина, - поделился ганзеец, не торопясь раздавать обещания выздоровления.
– Любопытнейшая. Я бы сказал, уникальная. Редкостная психосоматическая реакция...

– Ты говори да не заговаривайся, вошь ученая!
– рыкнул Федор на зарвавшегося иноземца.
– Пришел,так лечи, а не то...
– он многозначительно размял кулаки.

– Я попрошу!
– взвился ганзеец.

– Лечи давай!
– набычился Федя.

– Я не отказываюсь, – пошел на попятный докторишка и набулькал бледному как снятое молоко Степану какой-то коричневой жижи. – Пейте, а потом спите. Утром проснетесь как новенький.

– Точно поможет?
– требовательно спросил Федор.

– Гарантий дать не могу, – развел руками ганзеец, - но здоровый сон Степану Кондратьевичу гарантирую. В случае чего утром продолжим лечение, но думаю, что этого не потребуется. Видите, он уже засыпает...

И правда, глаза столбового боярина закрылись, его лицо разгладилось. Если бы не испарина и пpижатые к животу руки, кажется, что мужчина просто уснул.

– Опасности для жизни нет... – правильно истолковал угрюмые взгляды домочадцев лекарь.

***

– Дикая страна, – покидая боярские хоромы жаловался он спустя полчаса низко висящей на новгородском небе Луне.
– Все-то у них по-идиотски устроено. Даже болеть эти варвары нормально не могут. Взять хоть этого великана. Ведь полная клиническая картина родов... Дикая, дикая страна... О, где ты моя прекрасная Венеция?

***

Вязкий до горечи маковый отвар не смогло смягчить ни молоко, ни мед. Медной отравой он cтек в горло, задурманил голову, наслал дурные сны. В этих снах искал Степан свою Василису. Сначала брел бескрайними маковыми полями, что облиты алым цветением словно свежей кровью. Может оттого не было на тех просторах ни радости, ни надежды, а одна только горючая тоска-печаль.

Но не сдавался Басманов, не падал духом. Ибо не такова его порода! Шел и шел вперед, высматривая да выкрикивая Василисушку.

Оставив за спиной поля кровавые, свернул окольничий в дремучий лес с буераками да буреломами. Шел и шел,то спускаясь в овраги глубокие, то обходя болота торфяные. Изорвалися сапоги на нем, каждый шаг болью лютой отдавался. Все терпел Степан, не жаловался.

И вот вышел он на речной бережок... Знакомый такой... Вон и река текучая,и ивы над ней плачут,и песок белый,и роща поблизости. А вот и затон знакомый с куширями и стрекозками.

– Тут она, - прохрипел Степан.
– Василисушка, - позвал и рванулся вперед, оставляя кровавые следы на иcкрящемся под солнцем белоснежном пляже.

Жена и правда была недалеко. В кружевной ивовой тени расчесывала она темные косы, склонившись над темным омутом.

– Василисушка, - окольничий замер, боясь дышать, словно супруга богоданная могла развеяться от малейшего ветерка как туман поутру.

Ей и дела нет до слов мужских, головы не повернула в сторону Степана.

– Василиса, я здесь, – окликнул он погромче.

Не слышит красавица, задумалась о чем-то хорошем, улыбается.

– Василиса!
– чуя неладное, закричал во весь голос Степан.
– Очнись! Погляди на меня!

?й и дела нет, улыбается. Тонкая рука гребень держит.

– Васенька, – не выдержал он, подался к ней да наткнулся на стену прозрачную... – Как же так, любушка?!
– разбивая кулаки в кровь о преграду проклятую, зверем диким зарычал.

Услыхала Василиса... Вздрогнула, словно ветром холодным обдуло... Увидела его и замерла, нахмурилаcь.

– Иди ко мне, люба моя, - взмолился окольничий.

– Степа?
– отозвалась она удивленно. – Ты как тут оказался?

– Ищу тебя, Василисушка. Каждый день ищу, каждую ночь зову.

– Что? Не слышу. Где ты? Опять меня бросил?

– Тут я, любимая, - приник к преграде Басманов.

– Скажешь тоже, - не поверила та.

– Ты моя любовь, – уперто повторил Степан, смекнув, что только упоминание заветного чувства помогает Василисе услышать его.
– Иди ко мне.

– Нельзя, – отказалась она.
– Не время еще. Да и не нужны мы тебе...

– Мы? О ком ты, любушка?
– в полном сумбуре спросил он.

– Обо мне и... – начала Василиса, но не договорила, не успела. В роще заплакали дети. Встрепенулась она, поглядела на Степана виновато и пропалa. И вместе с ней пропали ивы, и песок, и река. Ничего не осталось...

– Любушка!
– напрасно надрывался он.

С тем и проснулся. Чувствуя себя еще разбитым и усталым, словно всю ночь пахал, отказался от завтрака, только чаю с медовыми пряниками выпил, ополоснулся в баньке и на службу поспешил.

***

Любу разбудило настойчивое мяукание. Спросонок показалось, что котята, забравшись к ней под бочок, устроили концерт на два голоса.

– Мя! Мя! Мя!
– сердился один.

– Айя!
– с кряхтением поддерживал второй.
– Ааа!

– Ай-лю-лю! Ай-лю-лю! Я малявочек люблю, - громким мурлыканьем вплелся в дуэт басовитый кошачий голос.

– Наш Соловушка поет, Любе спать не дает, - ещё один голос присоединился к хору.

– Мяа!
– обижались котята, желая солировать.

– Щас проснется ваша мать, – пообещался мурлыкающий бас.
– И начнется благодать.

– Ей бы капельку поспать... – не согласились с мечтателем.

– ? я давно не сплю, - призналась Люба и открыла глаза.

В залитой солнцем комнате она оказалась не одна, а в компании Платоши и Соловушки, которые склонились над колыбельками. ? в колыбельках... Любаша тут же привстала чтобы увидеть двух крохотных кряхтящих гусеничек, завернутых в коко?ы из пеленок.

– Какие маленькие, - не сводя глаз с сердито пыхтящих человечков, поразилась она. – Какие красивые. Дай.

– Все в мамочку, – согласился Платоша, благоговейно взял на руки розовый в лентах сверток и положил его Любе на руки.

– Так вот ты какая, доченька, – залюбовалась та.
– Здравствуй, Златочка. Какие у тебя бровушки, глазоньки. Девочка ненаглядная.

Успокоившаяся малышка зевнула, сморщив крохотный носик,и закрыла глаза. Зато недовольно замяукал ее брат.

– И его давай, - велела Люба.