В грозу
Шрифт:
13
В последний раз Шварцман.
Он опять подымался позади Шуры, сняв кепку и вытирая голову платком.
Вздувшаяся от ливня речка, впадавшая около пристани в море, на целую версту в ширину загрязнила морскую синь тем, что принесла из горных лесов: глиной, валежником, желтыми листьями... И как раз от края грязной полосы этой круто взвилась радуга, полноцветная необычайно, а за нею другая слабее и нежнее, как отражение первой в зеркале неба... а еще дальше третья - чуть намечалась.
Под этой перекличкою радуг ярко, как битое стекло, блестело море у дальнего берега, - все какие-то бухты. Городок же внизу, в долине, весь засиял своими невыбитыми еще окнами, а зелень вблизи стала ярка до крика.
И, встретив Шварцмана, Максим Николаевич так и сказал ему горестно, но кротко:
– Подумаешь, как обрадовалась земля, что умерла наша Мушка!
Шварцман шел к радугам спиною и не видал их, и только одно слово понял:
– Умерла?.. Уже?
Сделал страдающие глаза и остановился.
– Впрочем, Ольга Михайловна думает, что жива еще... Вы все-таки зайдите, пожалуйста...
И опять пошли вместе, и, продолжая думать о своем, говорил Максим Николаевич:
– Растворится в земле и воздухе... Будет кусочком радуги... Очень радовалась она жизни... Доверчива была очень к этой гнусной старой бабе-жизни... и та вот накормила ее бациллами!
– Да, лучше уже не иметь совсем детей, чем так их терять, - отозвался Шварцман.
– Но ведь, тогда... что это вы сказали?
– горестно подхватил Максим Николаевич.
– Дети должны непременно быть, для ради всяких экспериментов над ними в будущем!..
Когда вошли они на террасу, Ольга Михайловна уже не встретила их. Она лежала на диване в столовой, и, когда Шварцман прошел осторожно мимо нее, она даже не повернула к нему головы.
Его встретила только сиделка. Они переглянулись, и он опустил голову. Но все-таки он вошел в комнату Мушки, приложил стетоскоп к сердцу, послушал и молча вышел на террасу.
– Ну, что же делать!.. Констатируйте, как говорится... сейчас дам вам бумаги...
И Максим Николаевич достал из папки несколько мелких листков, и на одном из них Шварцман написал, что Мария Наумова, 12 лет, 27 июля скончалась от азиатской холеры.
– Вы все-таки продолжаете думать, что холера?
– удивился Максим Николаевич.
– Да... Так будет лучше, - не на вопрос ответил Шварцман.
– Так сказать, "сухая" холера?
– Дд-аа... Видите ли, можно нарисовать эту картину так: холерные вибрионы размножились в организме необычайно быстро и сразу остановили деятельность сердца...
И он написал еще три заявления: насчет похорон, санитарной линейки и дезинфекции.
– Максим Николаич!
– крикнула вдруг Ольга Михайловна.
– Попросите доктора ко мне!
– Нет, зачем же!
– испуганным шепотом отозвался тот и хотел уйти с террасы.
– Я тоже больна!
– сказала Ольга Михайловна, подымаясь с дивана.
– Это... пройдет со временем... И что же я тут могу?
– бормотал Шварцман, порываясь уйти.
Но Ольга Михайловна уже стояла на террасе и говорила:
– Скажите, доктор, если бы камфара у нас была ночью, она была бы жива?
– Нет!
– твердо ответил Шварцман.
– Случай был безнадежный... Я, видите ли, так это представляю: пакет бацилл...
Но Ольга Михайловна оборвала его резким вскриком. Она грянулась бы на грязный от ливня пол террасы, если бы не подхватил ее Максим Николаевич и не опустил осторожно в кресло-качалку.
Шварцман в стороне, отвернувшись и делая в податливой земле кружочки наконечником палки, ждал, когда пройдет приступ отчаянья.
Женщина рыдала нутряным страшным бабьим рыданьем... Она билась бы головой, если бы не держал ее голову Максим Николаевич.
– Да дочка ж моя, Марусечка-аа-а!.. Да радость же ты моя единственная-я-я... а-а-а!..
Так несколько длинных страшных минут, перевернувших всем души.
Максим Николаевич повторял глухо:
– Успокойтесь!.. Ну, успокойтесь же!.. Может быть, и мы с вами умрем завтра!.. Мы ее догоним, нашу Мушку!.. Это колесо истории нас раздавило... истории, черт бы ее побрал!..
И, воспользовавшись тем, что рыдания ослабели, Шварцман сказал:
– Считаю долгом предупредить вас, как врач, что в комнату умершей вы больше не должны входить... Не входить даже и в дом до дезинфекции...
– Но ведь мы и не боимся умереть, доктор!..
– сказал Максим Николаевич.
– Я бы, поверьте, очень охотно умер хоть завтра... Может быть, я уже заражен.
– Но у вас ведь... у вас есть еще долг по отношению к другим! отозвался Шварцман, все еще прокалывая землю своею палкой и глядя на кружочки.
– Ах, ближние?.. Да, да, да!.. Перестаньте же, Ольга Михайловна!.. Да успокойтесь же!.. Мы с вами должны еще что-то такое... во имя любви к ближним... Прежде всего, мы не должны больше видеть Мушки... Еще что, доктор?
– Я вам советую вымыться горячей водой... Потом...
– Еще раз самовар ставить?
– Да... Перемените все решительно белье и верхнее платье...
– Вы слышите, Ольга Михайловна?
– Ночевать где-нибудь на пустой даче... Похороните завтра утром, а в обед к вам придут с дезинфекцией.
Передав сиделке крупно вздрагивающую, но уже притихшую Ольгу Михайловну, Максим Николаевич пошел провожать Шварцмана.
Он сказал ему:
– Я - ваш должник... В самом скором времени у меня будут деньги... Только давайте, между нами, выясним: ведь это не холера была у девочки?
– Как же это выяснить без анализа?.. И не все ли вам равно, от чего? Важно, что умерла... А еще важнее, чтобы и вы оба не умерли... После дезинфекции пригласите прачек, белильщика... Большие расходы, конечно, но что же делать?.. Однако это отвлечет несколько мать. Вы согласны?
Житейски это было разумно, и Максим Николаевич простился с ним без вражды.
Отсияли уж радуги, и море потухло...
14
Сиделка долго кипятила свой шприц, чтобы его обеззаразить, и ушла наконец. Ушла и Шура, пригнавши Женьку. На даче остались только они: двое живых и Мушка - мертвая, не только мертвая сама, но и смерть другим, - чужая и страшная.