Чтение онлайн

убрал шасси, я нажал кнопку передатчика.

— Охтин, Охтин! Ты?

Передатчика у ведомого нет, все команды идут ему на прием, и Охтин должен ответить мне условным

знаком. Он! Качнул самолет с крыла на крыло.

— Пристраивайся! — приказываю ему и беру курс. Над нами — сплошная облачность. Высота полета —

четыреста метров. С каждой минутой видимость ухудшается, облачность «прижимает» нас к земле. Я не

на шутку обеспокоен: справится ли молодой летчик?

У переднего края пришлось снизиться до пятидесяти метров. Только пересекли линию фронта —

заговорили зенитки. Впиваюсь взглядом в землю, «читаю» местность. Мне даже кажется, что слышу

раскатистое «ура» идущей в атаку пехоты.

Впереди появились закамуфлированные коробки. Насчитал их семь. Семь «тигров». У дульных срезов

орудий — языки пламени. «Ведут огонь!» — отмечаю про себя. Оглянулся: пехота залегла. «А что, если

ей помочь?!» [103]

— «Алмаз», я — «Коршун»-ноль три! — связываюсь с командным пунктом генерала Хрюкина. —

Нахожусь в заданном районе. Вижу наступающую пехоту. Танки противника мешают ее продвижению.

Разрешите нанести удар?

— «Коршун» — ноль три! Разрешаю!

Охтин идет справа. Передаю ему:

— Атакуем танки ПТАБами!{6} Выбираю цели — те, что ближе к нашим! — и, круто развернув самолет, захожу в атаку. Охтин идет рядом.

Пошли в атаку, включив форсаж. Двигатели неистово ревут. Наш стремительный полет на бреющем, мощный гул и удар по «тиграм», по моему замыслу, должны поднять дух наших воинов, наступающих на

этом участке. Выскакиваю на «горку» и командую:

— Охтин, твой — крайний, мой — второй! Бросаем бомбы!

Резкий разворот влево. Вижу — внизу пылают два танка. Малюк использует возможность и из

турельного пулемета поливает огнем вражеские траншеи.

— Охтин! Еще заход: атакуем эрэсами и пушками!

Подожгли еще один танк. Зашли снова. Обрабатываем вражеские позиции всеми огневыми средствами, которыми располагает штурмовик. Внимательно наблюдаю за тем, что творится на земле, и докладываю

на К.П.

После шестого захода, когда боекомплект был израсходован, принимаю решение уходить домой. Но на

душе неудовлетворенность: еще бы парочку заходов, поддержать нашу пехоту!..

Выхожу из атаки боевым разворотом, запрашиваю разрешение на возвращение домой — и тут вдруг

словно в молоке оказался: ничего не видно, не могу даже определить положение самолета: машина

нырнула в облака. Вывел самолет из серой пелены — вот и земля снова просматривается.

Охтин в стороне. Метров триста разделяет нас.

— Охтин, видишь меня?

Самолет качнулся с крыла на крыло. Видит!

— Пристраивайся — идем домой...

«Молодец! — думаю. — Выдержал экзамен Охтин! Не подвел!» [104]

И тут впереди, почти в створе капота, замечаю силуэт самолета, который внезапно вынырнул из

облачности нам навстречу. Вот уже видны кресты: «Юнкерс-88»! Очевидно, разведчик. Не дам ему

уйти!.. Нажимаю одну гашетку, другую. Оружие молчит. Разочарованию нет предела: как быть? А

«юнкерс» уклоняется от атаки, спешит скрыться в спасительном облаке. Уйдет ведь, уйдет! Надо пресечь

ему путь!

Включаю форсаж. Мотор не гудит — ревет. Я словно слился с машиной. Все мускулы напряжены до

предела. Одна только мысль, одно желание руководит сейчас мной: догнать врага и уничтожить!

Дистанция сокращается. Единственный выход — идти на таран! Решаю подойти сзади и винтом отрубить

«юнкерсу» хвостовое оперение...

— Командир, осторожно! Слева Охтин! — кричит Малюк по СПУ.

В тот же миг сверху, из-за облаков, на меня наплывает темная громада. Удар сотрясает машину. Левое

крыло моего штурмовика сжалось «в гармошку». Рванул штурвал на себя, самолет по инерции полез

вверх, но, потеряв скорость, стал падать, и никакими усилиями я не мог теперь подчинить его своей воле.

За несколько мгновений, словно на экране, перед глазами промелькнула вся моя жизнь. Я увидел себя в

детстве, в только что купленных матерью брючках, в юности, когда секретарь райкома вручал мне

комсомольский билет... Первый воздушный бой, Игорь Калитин, Катюша — встревоженная и

растерянная...

А самолет падает, отмеряя последние метры до земли. Удар!..

Подробности мне стали известны позднее. Спасла нас с Малюком чистая случайность. Если бы

штурмовик шел отвесно — мы бы не спаслись. Но он упал на правое крыло, которое смягчило удар.

Малюка выбросило из кабины метров на пятьдесят. Антон, к счастью, упал на парашют. Это и спасло его.

Пролежав без сознания несколько минут, он открыл глаза. Над ним стояли два солдата.

— Живой?

Ответа не последовало. Малюк приподнялся, растерянно огляделся. Тупая боль сковала тело.

— Где я? [105]

— У своих, братишка, у своих!

— А где мой командир?

— Какой командир?

— Да летчик!

— Нет никого больше. Один самолет упал во-он там, — солдат показал рукой в сторону лесной опушки.

— И развалился на мелкие части. А второй вот догорает...

— Такого быть не может! — вскочил Малюк и, припадая на ногу, бросился к горящей машине. Но

подступить к самолету было невозможно. Малюк взглянул на номер — «34». Это машина Охтина. А сам

он где? Где стрелок? Ответом было лишь жаркое пламя.

Малюк понял, что тут он бессилен хоть чем-нибудь помочь товарищам. Но где его машина, где

штурмовик, на котором была выведена цифра «32»? И Малюк поспешил туда, где, как ему сказал солдат, валяются только обломки... Вот они! Каким-то чудом уцелела кабина. Глянул — и обмер: склонившись

головой на штурвал, в кабине лежал я. Неподвижный. Окровавленный.

Подоспевшие солдаты помогли Малюку вытащить меня из-под обломков.