Чтение онлайн

Пациент тем или иным способом и сам стоит на страже сеттинга (Preve, 1988), постоянно сигнализируя о формальных сбоях и о вариациях отношения, рецептивности, доступности аналитика вплоть до моментов, когда аналитик «не в форме» или проективные идентификации меняют направление (Ferro, 1987).

Если для аналитика характерна проницаемость и восприимчивость, то его психическая готовность как переменная поля, в формирование которого он вносит вклад, постоянно нарушается и постоянно восстанавливается — это обеспечивает его доступность для самых примитивных психических состояний и протоэмоций пациента.

Сеттинг как конечная цель: разрывы сеттинга пациентом, модулирующая и трансформирующая активность аналитика

События, происходящие в кабинете аналитика, не так просты, как может показаться в связи с вышесказанным.

Вместо того чтобы правильно играть в игру, пациент зачастую «разрывает» сеттинг. Это долгое время интерпретировалось как атаки на сеттинг, что, конечно, так и есть. И правда, ничто быстрее не приведет аналитика в состояние кризиса, чем чувство попрания его самых твердых убеждений и «конституционных» прав, которые, конечно же, основаны на строгом соблюдении сеттинга. Однако такой образ мыслей заставляет нас слишком часто терять из виду то, что разрывы сеттинга пациентами содержат исключительно важную коммуникацию, которую мы должны уметь воспринимать с этой точки зрения. В целом, при любом типе отыгрывания вовне наша способность выявлять нарушение рамок, вмешательство в нашу жизнь, опасность или коммуникативный аспект этих явлений будет зависеть от нашего уровня толерантности и способности придать им смысл (а иногда помедлить с этим). То же самое можно сказать и о проективных идентификациях. Думаю, что каждый аналитик должен знать свою меру толерантности к разрывам сеттинга, т. к. эта способность становится одним из критериев анализируемости.

Сеттинг можно рассматривать как ограждение (Meitzer, 1992) или как контейнер со свойствами эластичности и твердости (Bion, 1962), но, по моему мнению, нашей конечной целью должен быть абсолютно строгий сеттинг.

Повторю, что при анализе серьезно больных пациентов эта цель может быть достигнута только ценой бурных нарушений формального сеттинга и внутреннего «сеттинга» аналитика.

Разрывы могут влиять как на формальные аспекты сеттинга, так и на внутренний настрой аналитика, вызывая смятение посредством проективных идентификаций пациента, и сам этот аспект «количества внутреннего беспорядка», переносимого для аналитика, станет одним из его критериев анализируемости, о котором он должен иметь представление.

Использование кушетки

В дальнейшем я еще вернусь к разговору об Анне, а сейчас только коснусь проблемы, с которой мы столкнулись в начале ее анализа. Анна не терпела отношений не симбиотического характера. Она не могла лечь на кушетку, а сидела на ней (на первых сеансах она не осмеливалась даже сесть на кушетку, но с большой осторожностью исследовала комнату, будто хотела пометить территорию и обнаружить возможные источники опасности). Через несколько лет анализа ей удалось лечь на кушетку, и вот какие сны за этим последовали:

а) У котенка была сломана спина, Анна погладила его и вся провоняла.

б) Ее подруга Карла рассталась с мужем и уехала жить в Исландию.

в) Что происходило в школе? Кто-то убивал детей?

г) Она находилась в одной комнате с монахиней, у них были очень плохие отношения... из-за того, что у той умерла дочь. Затем она встретила свою подругу в пальто тридцатых годов...

Эти сны фокусировались на том, что было активировано у пациентки после произошедших изменений, которые помогли ей принять новое пространственное «положение» в аналитическом кабинете, и на том, что способствовало метаболизации этих эмоций. Новое положение — это прежде всего состояние психики. Спина котенка, ломающаяся при контакте с аналитической кушеткой; захватившие ее зловонные эмоции при контакте с собственным страданием; скорбь, вызванная установлением большей дистанции, которая заставила ее почувствовать себя на острове, к тому же таком далеком и холодном; первые мысли о возможной зависимости от анализа и признание его асимметрии (школа — это место, где учатся); осознание боли из-за окончания первой, инфантильной части анализа, попытка восприятия себя как взрослого человека, приближающегося к тридцатилетию, а не как трехлетнего ребенка, каким она сама себя воспринимала и думала, что так же ее должны воспринимать другие; проекция скорби монахини, расстроенной из-за потери дочери, потому что дочь растет и отдаляется. Вот лишь некоторые из возможных трактовок снов пациентки.

Естественно, у нас с Анной долгое время происходило «движение вперед-назад» (то лежа, то сидя) относительно «фрустрирующего использования кушетки». Другие ее сновидения сигнализировали о постепенном принятии большей дистанции и о все большем отказе от контроля над каждой переменой моей позы или эмоцией. Рассмотрим еще один пример.

В начале сеанса Анна сразу же ложится на кушетку и начинает говорить (ей двадцать шесть лет!) о своей матери, которая очень разочаровала ее, потому что решила отобрать у дочери шоколад и сигареты. Затем Анна переходит к пересказу снов: она галопом скачет на лошади по откосу, падает... видит зеленый луг, но не огорчена падением и не чувствует боли... Затем в маленьком водоеме она видит красных рыбок (а не пираний из предыдущих снов), подплывающих к фильтру для очистки воды, откуда выскакивают пузыри... Она ненадолго берет рыбок в руки... В водоеме есть немного водорослей и корм для рыбок...

Очевидно, здесь идет речь о фрустрации и абстиненции при лежании на кушетке, об эмоциях, пустившихся в галоп и выбивших ее из седла. Но, по большому счету, все это оказалось не таким уж болезненным! Эти эмоции теперь могут быть приняты во внимание (к ним можно «притронуться»), как выяснилось, новое положение не так ужасно... И о рыбках есть кому позаботиться: они находят пищу и «пищеварительную» -функцию.

На следующем сеансе Анна говорит (расположившись на кушетке) о трудностях в изучении испанского языка (напротив кушетки висит литография Барселоны); затем вспоминает о путешествии в Испанию: отель, где она встретила молодую супружескую пару, вызвал в ней отталкивающее чувство. Она вспоминает так же о первой менструации, начавшейся во время того же путешествия и обозначившей момент ее перехода из девочки в девушку. В конце она говорит о своем женихе: он сейчас очень гордится отдельным кабинетом в международном отделе мультинациональной компании.

Рассмотрим совокупность имевших место прогрессивных и регрессивных движений: овладение новым языком, отталкивание новой ситуации, но в то же время мысль о супружеской паре и аналитическом путешествии, превращение (и его маркер — менструация) из девочки в девушку, гордость от нового положения (физического и психического), международный отдел и разные аспекты самой себя, которые могут сосуществовать, подобно разным государствам.

Я бы хотел подчеркнуть, что Анна сама пришла к лежачей позиции на кушетке без какого-либо давления с моей стороны. В начале анализа, после того как я предложил ей принять горизонтальное положение, она рассказала мне следующий сон. Она находилась на очень высоком спуске, у основания которого торчали острые пики. Анна начала скользить по ним, окровавленная, растерзанная и объятая ужасом от перспективы удариться о стену и совсем разбиться. Излишне говорить, что подобное эмоциональное «растерзание» показалась мне слишком высокой ценой, и я дал время пациентке «доплыть до кушетки» самостоятельно.

В кабинете аналитика имеются и другие места, где может находиться пациент, каждое из них можно рассматривать как относящееся к определенной коммуникации пациента, а ее нужно воспринять и понять на основе всех других компонентов поля (или, иначе говоря, на основе превратностей на оси перенос-контрперенос). Если работать с маленькими детьми или с серьезно больными пациентами, то перемену пространственной позиции пациентом (как и всякое отыгрывание вовнутрь) проще оценить как некую коммуникацию, а не как нарушение сеттинга или даже атаку на сеттинг (Bonasia, 1994а; Conrotto, 1995).

Я помню пациентку, которая, однажды войдя в кабинет, устроилась прямо у меня на столе и не двигалась с места, пока я не сказал, что она напоминает мне Козимо ди Рондо из романа «Барон на дереве» Итало Кальвино. Барон обиделся на весь человеческий род и решил перебраться жить на деревья, чтобы не ходить, как все люди, по земле. Это помогло мне связать возмущенное поведение пациентки с тем, что произошло на предыдущем сеансе.

Но самое странное положение, которое пациент когда-либо принимал в моем аналитическом кабинете, заняла Лаура. Едва войдя в кабинет, она уселась прямо в мое кресло. Я не помню случая, когда бы испытывал большее замешательство: случилось то, чего «не должно было произойти», я с возмущением говорил себе, что не мог предвидеть такого поворота событий, да и вряд ли можно предвидеть что-либо подобное. Однако именно мои контртрансферентные переживания помогли мне дать подходящую интерпретацию этому факту: мое непредвиденное сообщение (такие вещи невозможно предугадать) об отмене двух сеансов заставили ее по чувствовать себя настолько «выбитой из седла» и настолько «не в своей тарелке», что ей было просто необходимо заставить и меня пережить нечто подобное. После этой интерпретации Лаура встала и пошла на кушетку...

Разумеется, не существует единого кода для расшифровки положений (физических и эмоциональных) пациента в аналитическом кабинете. Неверно было бы полагать, что использованию кушетки препятствуют только сепарационные тревоги.

Марко в начале анализа в течение довольно долгого времени садился в кресло напротив меня в другом углу комнаты (мы были похожи на двух боксеров в разных углах ринга). «Брат-боксер» был героем первых коммуникаций пациента, вынужденного постоянно держать под контролем взрывоопасную эмоциональную ситуацию. Потребовалось несколько лет, прежде чем атмосфера изменилась и Марко смог сначала пересесть на кушетку, а затем, наконец, лечь на нее. Стоит ли говорить, что этим физическим положениям пациента в кабинете соответствовали очень разные эмоциональные состояния (Ferro, 1991а)?