Чтение онлайн

Для того чтобы руководить подпольем всего Крыма, надо находиться в Симферополе, но мне оставаться здесь сейчас было не только опасно, но просто бессмысленно. Владимир Семенович согласился, чтобы я пока продолжал работу в Керчи, а дальше обстановка покажет.

— Что вам нужно для подполья?

Я предложил прежде всего создать руководящий подпольный партийный центр с полномочиями обкома партии из трех человек: секретаря и двух заместителей — одного по военно-диверсионной работе, другого по организационно-политической.

— Сделаем. Что еще нужно?

— Мне нужно знать, кого вы оставляете в Крыму для подпольной работы в районах, и получить их явки и пароли.

— Это мы вам дадим.

Тогда же я поделился с Владимиром Семеновичем своим беспокойством относительно организации партизанских отрядов в Керчи.

После выступления товарища Сталина 3 июля в Керченский горком, как и всюду, посыпались заявления от партийных и беспартийных с просьбой принять их в партизанский отряд. Мне об этом подробно рассказывал Сирота.

Горком организовал два партизанских отряда по сорок человек. По плану, в случае прихода немцев один отряд должен был действовать недалеко от завода имени Войкова, в аджимушкайских каменоломнях, второй — в Камыш-буруне, в старо-карантинских каменоломнях.

В годы гражданской войны я был на подпольной работе в Севастополе и хорошо помнил, что керченские каменоломни попортили немало крови интервентам. За один только день 19 мая 1919 года английские миноносцы выпустили по каменоломням несколько сот снарядов, в том числе и начиненных ядовитыми газами. Но взять каменоломни все же не смогли.

Теперь командиром партизанских отрядов всего Керченского полуострова был назначен малоопытный и незнакомый с местными условиями человек. Он не придумал ничего лучшего, как расположиться со своим штабом в парткабинете и на виду у всех, открыто вызывал к себе будущих партизан. Словом, поднял недопустимый шум по всему городу. А главное, начал ориентировать керченских партизан не на каменоломни, а на старокрымские леса и кое-кого с толку сбил.

Все это я рассказал Владимиру Семеновичу, предложил утвердить командиром партизан другого человека, выдвинутого Сиротой, — Ивана Пахомова, в прошлом рыбака, а теперь председателя рыболовецкого колхоза Еии-Кале. Он еще в гражданскую войну партизанил в этих самых керченских каменоломнях.

— Я не возражаю, — сказал Владимир Семёнович, — но согласуйте этот вопрос с Мокроусовым. Он назначен командующим партизанскими отрядами всего Крыма.

В тот же день на бюро обкома был утвержден крымский подпольный центр: Колесниченко Василий Степанович из евпаторийской парторганизации, Ефимова Евдокия Викторовна из Старого Крыма и я. Все были примерно одного возраста. Товарищей вызвали в Симферополь, я с ними познакомился и условился о встрече в Керчи. Установили клички: Ефимова — «Маша», Колесниченко — «Семен», я — «Андрей».

В обкоме меня познакомили еще с одним коммунистом, остающимся в подполье, стариком Беленковым. Он уже имел фиктивный паспорт на имя Ланцова и был устроен на работу в симферопольскую психиатрическую больницу сторожем. Я дал ему пароль, с которым к нему должен был притти мой связной.

В Симферополе я пробыл два дня, разрешил все основные вопросы и сделал одно очень важное дело — договорился с Владимиром Семеновичем о том, что по моему первому требованию в Керчь приедет Лидия Николаевна Боруц с дочерью Клерой.

Познакомился я с этой женщиной следующим образом.

При немцах я решил работать на дому столяром как старик-инвалид. Еще в Симферополе, перед отъездом в Керчь, жена приготовила мне подходящую рабочую одежду, шапку. Я собрал все свои столярные инструменты, разумеется старые, долго бывшие в употреблении. Все это требовалось для оборудования мастерской.

А вот для домика, который я собирался купить под типографию, мне нужна была хозяйка, которую никто бы не знал и которая ничем не привлекала бы к себе внимания немцев.

Я просил жену помочь мне найти такую женщину.

— Ты знаешь нашего управдома?

Она назвала Лидию Николаевну Боруц.

Я пожал плечами:

— Очень поверхностно. Знаю, что она член партии, что активна по дому…

В самом деле, я только тогда подумал, как всё-таки мало мы знаем друг о друге, о своих соседях. Сколько раз встречался я с этой женщиной на дворе, на лестнице, мимоходом кланялся и проходил мимо!

— Боруц — серьезная, исполнительная женщина, — сказала жена. — Все мучается, что муж на фронте, а она ему ничем, по ее мнению; «основательным» не помогает. Она ведь отказалась эвакуироваться. У нее дочка пятнадцати лет, Клера. Они обе хотят пойти в партизанский отряд. Ну, какие же из них партизаны! У Лидии Николаевны сердце больное, а Клера — совсем девочка.

«Мать с дочкой… — подумал я. — Это даже хорошо для конспирации. Куплю им корову, и пусть под видом молочниц ходят по городу, выполняют задания…»

Я попросил жену поговорить с Боруц о работе в подполье и пригласить ее ко мне.

Жена привела худенькую, хрупкую женщину средних лет, ничем не примечательную по внешности. В большом широкоплечем ватнике она казалась еще меньше и производила впечатление не очень пожилой, но много пережившей. По манере держаться — бойкая, подвижная. Видно, энергии в ней много.

— Какие могут быть разговоры! — живо сказала Боруц. — Буду, наконец, помогать Красной Армии.

— А вы ясно представляете себе опасность этой работы?

Она чуть-чуть улыбнулась:

— Чего же не представлять! Попадусь — повесят.

— Нужно сделать так, чтобы не попадаться. А как ваша дочка?

— За Клеру я спокойна.

Это была единственная фраза, которую Лидия Николаевна произнесла с гордостью. Я подумал тогда, как смело и скромно эта маленькая женщина готова рисковать не только собой, но и подвергнуть смертельной угрозе самое дорогое, что у нее есть, — своего единственного ребенка.

— Вам, конечно, лучше знать свою дочь, но учтите: подполье — дело суровое и опасное. Советую вам все хорошенько продумать. Если вы твердо решите остаться, скажите мне. Пока я не эвакуировался, могу вас рекомендовать обкому.

— Я уже все продумала.

— Хорошо. Насколько мне известно, порядок такой: вы будете на учете, и когда потребуетесь, вам дадут направление. Но имейте в виду: это может случиться в любой момент.

— Я готова хоть сейчас.

Когда Боруц ушла, жена спросила меня: