Чтение онлайн

Вместе с тем происходило бесконечное крушение иллюзий: от разоблачений культа Сталина к расправе с Венгрией; от «оттепели» – к гибели «пражской весны»; от начала горбачевской «перестройки» – к кровопролитиям в Литве, Баку, Сумгаите, Тбилиси; от чувства обреченности, с которым навсегда теперь связана телекартинка «танца маленьких лебедей», – к энтузиазму и единению народа вокруг Белого дома времен путча, а потом – к горькому недоумению при виде его расстрела.

Начиная с отъезда Горбачёва в Форос прямо перед заключением договора о сохранении Советского Союза, страну сотрясали события, которые и до сих пор внятно не объяснены, хотя главные их персонажи имели время (и не один год), чтобы сделать это. В их числе загадочная поездка путчистов к фактически арестованному в Форосе Горбачёву; сохранение свободы Ельцину, которому позволили отправиться в осажденный Белый Дом и возглавить там антиправительственное восстание; странные дни осады Белого Дома с отключением воды и света; объявление Россией «суверенитета» непонятно от кого и почему…

Начиная с 60-х годов, мы пережили несколько волн такого крутого подъема и крутого упадка надежд, столь резких зигзагов и перепадов идеологии, экономики, принципов государственного устройства, общественных умонастроений, что в итоге погрузились в состояние какого–то обессиленного равнодушия, почти анабиоза. «Тяжёл наш климат. Солнце еле–еле сквозит сквозь тучи. Моросят дожди. Победы наши славят пустомели, привстав с колен, чтоб видели вожди» (из моих черновых записей).

Величайшей вехой российской истории стал неожиданный и непредставимый распад СССР. Российская империя развалилась буквально в несколько дней. Понятно, что всем империям когда–нибудь приходит конец, и ХХ век в этом смысле был особо показателен. Но с такой быстротой и решительностью не демонтировала себя ни одна империя. Не разработав никаких правовых оснований для раздела единой экономики страны, советские республики брызнули во все стороны, а Восточная Европа, опомнившись после многолетнего «оккупационного» социализма, с облегчением возвратилась в европейское сообщество.

Молниеносный развал советского государства, помимо множества причин, его обусловивших, со всей неоспоримостью засвидетельствовал, что государство это было не союзом, а насильственным объединением, доставшимся нам в наследство от Российской империи и приращенным победой во Второй мировой. Тоталитарная система уходила в прошлое, но имперские рефлексы государства то и дело выплывают наружу. Точно так же во многом остался неизменным менталитет народа, пережившего не мифических «печенегов и половцев», а крепостничество и Золотую Орду, затянувшийся феодализм и ГУЛАГ. Народа, привыкшего сначала к династической монархии и власти барина, потом к «пролетарской диктатуре» и бесчинствам «вождя народов»; наконец, к единению вокруг назначенного политического лидера, не удержавшегося от соблазна диктатуры и традиционного империализма.

Поскольку империя – государство многонациональное, важнейшей частью идеологии ленинизма всегда был национальный вопрос. Марксизм в 20-м веке с его непомерно раздутым классовым принципом (согласно «Манифесту Коммунистической партии» рабочие вообще не имеют ни национальности, ни отечества) оказался антиподом не только расистских теорий, но и глубоких антропологических, психологических, экзистенциальных концепций, выводящих этнокультурную проблематику за рамки узко–социальных мотиваций и обращающих её к самой природе человека. Ленин, при всём отличии от Сталина в своих взглядах на «национальный вопрос», по существу искоренил в понятии национального родовую, человеческую доминанту. Сталин подверг марксистскую интерпретацию национального дальнейшему теоретическому упрощению и обработке барабанным боем «интернационализма» (более подробно я остановлюсь на национальной проблематике в третьем разделе книги).

Спохватившись слишком поздно, на излете жизни, Ленин пожинал плоды собственной концепции русской истории, в которой ценными ему представлялись только эпизоды, связанные с революционно-освободительной борьбой, крестьянскими бунтами, рабочим движением и восстаниями против царского колониализма на национальных окраинах. После смерти Ленина «национальный вопрос» фактически был снят с повестки дня и заменён демонстрацией всеобщей любви.

С распадом Советского Союза бывшие союзные республики превратились в самостоятельные государства. Однако экономическая зависимость этих государств от «центра» осталась и обеспечила нас огромным количеством мигрантов. Любопытно, что бывшая империя в качестве «сатисфакции» за утрату присоединённых в разные времена земель продублировала характер прежних отношений, обратив их внутрь своих новых границ и подчиняя имперскому замыслу области, образованные путём административного деления, как подчиняла она и бывшие республики.

Изучение идеологии большевизма в качестве органической части новой, советской культуры максимально приближено к изучению собственно советской истории, ибо речь идет о совокупности идей, определивших, независимо от нашего к ним отношения, весь ход исторического процесса в России ХХ века. Идей, пусть и страшной ценой, но практически реализованных, воплощенных в действительность. Вне идеологии большевизма история общественной жизни, общественного сознания, русской культуры ХХ века лишается какого–либо стержня и объяснения.

Думские коммунисты выступали однажды, как я слышал, с любопытной законодательной инициативой – ввести изучение идеологии в школьную программу. Это свидетельствует о новой актуальности, которую набирает тема (в Москве, оказывается, существует даже «Центр исследований идеологических процессов»). Правда, говоря о необходимости изучать идеологию, коммунисты всегда готовы посмотреть в «зеркало» советской истории не впрямую, а как-то «сбоку». Поэтому в поле их зрения, в первую очередь, попадает не собственный вдохновенный портрет, а фашизм как идеология наиболее вредоносная и радикальная. Кто спорит, врага надо знать в лицо, и с этой точки зрения изучать философские, социальные, психологические основания фашистской идеологии действительно полезно. И, конечно же, коммунизм отличается от фашизма, в первую очередь, отсутствием расовой теории. Но не пора ли по некоторым признакам и «на себя оборотиться?»

Согласно фундаментальному онтологическому постулату материализма Маркса и Энгельса сознание по отношению к бытию имеет лишь вторичный, следственный, а не причинный, характер. Изменение мира как чисто практическая деятельность в задачу философов не входит. Однако, с другой стороны, учение марксизма фактически начинается с «одиннадцатого тезиса о Фейербахе»: если раньше философы объясняли мир, то теперь их дело – изменить его. И успешная деятельность идеологов и политиков в этом направлении убеждает нас, что в процессе изменения мира главенствующую роль играет как раз не бытие, а сознание.

Когда юношеское увлечение философией Гегеля еще не было вытравлено в Марксе идеологией и политэкономией, да и много позже, особенно в третьей части «Экономическо–философских рукописей 1844 года», посвященной анализу коммунистических преобразований общества, Маркс увлеченно пишет о «богатом и всестороннем, глубоком во всех его чувствах и восприятиях» человеке, «нуждающемся во всей полноте человеческих проявлений жизни», и резко полемизирует с «грубым и непродуманным коммунизмом», прилагающим к человеку некую материальную, «ограниченную меру», сводящую богатство человеческого мира к «неестественной простоте» и духовной «грубости».

Это уверенно прочерченная Марксом, еще не перевернувшим, согласно ленинским утверждениям, Гегеля «с головы на ноги», связь частной собственности со всесторонним культурным развитием индивида, обвинение «непродуманного коммунизма» в «зависти и жажде нивелирования» оказались, видимо, столь чуждыми большевистской идеологической доктрине, что «Экономическо–философские рукописи» были частично опубликованы в СССР лишь в 1927 г., а полностью – в 1956-м (и это при том, что Маркса начали переводить на русский язык с конца 60-х гг. прошлого века!).

Избавившись от всех идеалистических увлечений, Маркс, однако, в идеологии до конца сохранил свой «человекоцентризм» и несколькими десятилетиями спустя высмеял нечаевский «Катехизис революционера», по существу, с тех же самых, исполненных юношеского восхищения богатством человеческой индивидуальности, позиций: «Какой прекрасный образчик казарменного коммунизма! Всё тут есть: общие столовые и общие спальни, оценщики и конторы, регламентирующие воспитание, производство, потребление, словом, всю общественную деятельность, и во главе всего, в качестве высшего руководителя, безымянный и никому неизвестный «наш комитет».