Чтение онлайн

— А где магарыч? — грозно спросил Хидик человека в кожушке, который первым вошёл в хату.

— Все есть, пан комендант, — ответил Курилович и дал знак своим хлопцам. Те мигом притащили из саней бутыль с мутным самогоном, сало, лук.

— Оце дило! — оживлённо потёр руки Хидик. — Ну, ты садись, — кивнул тому, что в кожушке, — остальные пускай погуляют, пока мы с тобой в кадрах будем разбираться…

Операция по «внедрению» подпольщиков в лесную охрану была проведена точно по расписанию: выбрав момент, когда комендант Бауэр целый день отсутствовал, Курилович доставил свою группу к Хидику — таков был псевдоним подпольщика Цыбульского, ещё раньше внедрившегося в полевую полицию.

Договорились о .дальнейших действиях.

— Ну, а новые «кадры» я у Бауэра быстро проведу с помощью «горючего», — подмигнул Болеслав. — Давайте поскорее на дальний участок. Бауэр дальше этой хаты носа не сует. Пусть знакомится по списку. Давай-ка понаписываем для твоих ребят происхождение получше.

— Как тебя понимать?

— Один, мол, сидел за групповой грабёж, другой — сын репрессированного. Бауэр и поверит. Мне он доверяет. Ведь как-никак я числюсь дальним отпрыском графов Цыбульских…

Подпольщики по-своему, конечно, «охраняли» Бродовские леса. Михайло Веклюк с наиболее крепкими ребятами выходил на «вахту»: взрывали мосты, пускали под откос эшелоны с техникой, боеприпасами, собирали исподволь оружие и прятали в лесных тайниках.

Так два месяца действовала группа Куриловича.

В синих сумерках 14 января подпольщики, захватив большой немецкий обоз с продовольствием и уничтожив «фортшутц», ушли к партизанам Наумова…

Впрочем, о дальнейшей судьбе народогвардейца придётся рассказывать в следующем очерке: военные судьбы закарпатского Икара и львовянина Михаила Веклюка удивительно переплелись…

Икар приподнялся, и сразу какие-то раскалённые клещи впились в его затылок. Боль опрокинула навзничь, красной паутиной затянуло глаза. Он пытался смахнуть эту паутину и удивился, почему она тёплая и липкая. Но тут по рукам резонуло пилой, нестерпимо сдавило грудь — будто легла поперёк неё подпиленная ель. Почудился запах хвои…

Лязгнула дверь. Он приоткрыл веки, увидел мундир и сразу всё вспомнил.

Надзиратель поставил на пол жестяную кружку:

— Можешь пить!

Мгновенное воспоминание обожгло Икара, он попытался сесть и опустил на цемент ещё ощутимую правую ногу.

— Кофе! — нарочно громко сказал надзиратель и покосился на открытую дверь. — Пей! А пообедаешь уже на том свете. После полудня. Понимаешь?

По спине пробежал холодок: «Значит, казнь. Значит, ничего им не сказал, ничего! Если бы хоть что-нибудь узнали — тянули бы из меня жилы дальше. Как из того лондонского радиста, о котором прошёл слух в подполье: не выдержал, сдался — потом немцы включили его в радиоигру, пока под Шумавой не выловили десантников. Тогда того радиста кинули к ним же в камеру…»

И вновь обожгла мысль: «А если в беспамятстве я простучал для них настоящие свои позывные, а не сигнал тревоги, и теперь они сами выходят в эфир? Нет, нужен мой почерк, без почерка игра не пойдёт…»

В первый раз внимательно взглянул на надзирателя. Спросил, сам удивившись незнакомому охрипшему голосу:

— Какой сегодня день?

Долговязый стоял у двери, побрякивая ключами. Перехватив взгляд узника, он опять же громко, словно глухому, крикнул:

— Дни нечего считать — ты часы по пальцам пересчитывай. Недолго тебе, москвичок, осталось. — И вдруг бросил чуть слышно:— Пятое мая. Держись…

Выглянул в коридор, вышел, захлопнул дверь.

«Всё же они считают меня русским, — подумал Икар, потянувшись к кружке. — А почему он сказал: „Держись?“ Что тогда означает — „недолго осталось?“ Интересный этот надзиратель. Очень интересный. А если провокатор? Но тогда зачем столько предупреждающей информации?»

Мысли путались, он никак не мог найти надёжного ответа. Тогда себя заставил не думать о том, что произойдёт после полудня. Закрыл глаза, pi воспоминания — пронзительно острые, от которых даже перехватывало дыхание, — нахлынули на него, как горный поток. Казалось, снова чувствует запах смерек и видит бурлящий в половодье Шипот. Наверное, правда, что в момент перед казнью у человека перед глазами проходит вся жизнь. Что же было в ней, в его жизни, что?

…Глухо ворчит израненный лес. Белые пни просеки захламлены хворостом — ни проехать, ни пройти. Но по Деревянному жёлобу-ризе — беспрепятственно летят с горы колоды. Посредине склона, у изгиба ризы, стоит он, Дмитрий Пичкарь — ловко орудует цапиной [5] , подгоняя колоды.

— Гей-гов, Илько, лови!

Бревна мчат почти впритык. Нужны ловкие руки, чтобы успеть вовремя подправить колоду и не дать ей выскочить из ризы. И надо быть крепким, как дуб, чтобы вот так, не разгибая спины, до вечера выстоять у желоба. А когда непогода — застонет лес, взъярится Шипот, затянет прореку низенькими тучами — каково лесорубу?

И мелькают в памяти картинки босоногого детства, как короткие просветы в тёмных облаках. Сколько лет было ему, когда пошёл по хазяевам — пас чужих коров? Семь, наверное, не больше. Четверо детей в хате, он самый младший был, да и то послали зарабатывать на хлеб. А сколько лет минуло ему, когда начал рубить лес для «Сольвы»? Кажется, восемнадцать. Вот он поднимается раньше петухов, одевает серак и, прихватив торбинку, бежит за село, вскакивает в вагон узкоколейки. С лязгом тащится порожняк наверх, а он с хлопцами поёт. Ведь молодой, здоровый.

Дни были похожими, как в лесу деревья. И когда лесорубы садились пообедать, им уже не пелось — слышался печальный, неторопливый разговор. А разговор шёл один и тот же: и раньше здесь была нужда, и нынче — нужда. Вечная она, что ли, как эти горы?..

Шла лютая, голодная зима 1932 года.

Коммунисты организовали «голодный поход». Ранним утром толпа верховинцев вышла из Турьи Быстрой и направилась к Перечину. По дороге присоединялись безработные из Турьих Ремет, Симерок. Несли красные знамёна, лозунги: «Хлеба!», «Работы!», «Земли!». Дмитро шагал со всеми. Ветер кидал в лицо колючий снег, цепенели от холода руки. Но люди шли…