Чтение онлайн

– Но поняли ли вы мою идею? Все, что вы говорите, похоже на бред.

И тут Самуил Гопс (он не отличался ни остроумием, ни хорошими манерами) протянул мне свои короткие руки, а затем сказал:

– Бредить могу я, а не мои руки. Они отличаются завидной трезвостью и настойчивостью, как я не раз уже доказал.

Это лучшее, что он мог сказать. Действительно, его руки всегда производили на меня сильное впечатление.

Я вошел в лифт, нажал кнопку и стал медленно отдаляться от своего слишком напористого собеседника.

День мне показался медлительным и длинным. Хотя все мое существо сопротивлялось и возражало, я все же поминутно смотрел на ручные часы, боясь опоздать на это невероятное свидание.

Никогда я так не спешил домой, как в этот день. Анны, к счастью, не оказалось дома. Она ушла к подруге, по-видимому, на весь вечер, и я был один.

Дверной звонок прозвучал с опозданием всего лишь на две минуты. Я открыл дверь. Возле порога стоял низенький человек с вульгарным самодовольным лицом провинциального актера. Он стоял молча и смотрел на меня крохотными поросячьими глазками.

– Вы ко мне?
– спросил я.

– Да.

– Кто вы?

– Эдгар, - ответил он тихо.

Я смерил его взглядом и спросил, не скрывая насмешки:

– Уж не Эдгар ли Аллан По?

– Эдгар Джонс, - ответил он.
– Исполнитель роли По в биографическом фильме.

– Это вы звонили мне по телефону?

– Я.

Я пожал плечами и провел актера в свой кабинет. Не мог же я захлопнуть дверь перед самым его носом, хотя и испытывал сильное искушение. Не нравились мне его крохотные глазки и весь он с ног до головы и особенно его нос, сизый нос пьяницы и дешевого балагура.

Я еще раз посмотрел на него и сказал:

– Ничуть не похожи вы на Эдгара По. Как могли поручить вам исполнять эту роль?

Гость сел в кресло по ту сторону письменного стола возле камина и закурил сигару.

– Находите, что не похож?
– спросил он сипло.
– А вот режиссер Ингрем другого мнения. Он мной доволен. Вполне! Когда посмотрите фильм, вы меня не узнаете.

– Грим, - сказал я.

– Нет, - возразил он без всякого смущения.
– Не только работа искусного гримера. Талант тоже.

– Скажите, а что привело вас ко мне?

– Меня направил к вам изобретатель Гопс. Он же, возможно, и убедил режиссера Ингрема поручить мне исполнение главной роли. Ах, замучили меня Ингрем и ваш Гопс, особенно Гопс.

– А при чем Гопс? Какое ему дело?

– Это и для меня загадка. Надеюсь, вы поможете мне ее разгадать. Мне говорили, что Гопс выполняет ваше поручение.

– Это не совсем точно. Он ищет экспериментальных подтверждений моей гипотезы. Но он находится на ложном пути.

– Не думаю, - сказал Джонс.

– Как вы можете судить о тонкостях современной физики, вы, провинциальный актер?

– Когда закончат работу над монтажом фильма, меня будет знать весь мир.

– Вы не преувеличиваете?

– Нисколько.

Облачко табачного дыма закрыло его лицо. И в тот же миг все погрузилось во тьму. Голос из тьмы, невидимый голос спросил меня:

– Что случилось? Почему темно?

– Не знаю. По-видимому, перегорела электрическая лампочка. Сейчас проверю.

Только через минуту я спохватился и сообразил, что это был другой голос, не голос актера Джонса, а голос того, кто говорил со мной по телефону.

От волнения руки мои плохо повиновались. И когда я включил наконец запасную лампочку, я растерялся. В кресле вместо Джонса сидел совсем другой человек. Это был действительно Эдгар По. Превращение было не только психическим, но и физическим. Большие задумчивые глаза смотрели на меня. Лицо удлинилось. Фигура стала гибкой и стройной.

– Это вы, Джонс?
– спросил я.

– Нет, - услышал я мечтательный и красивый голос.
– На этот раз уже не Джонс, а Эдгар Аллан По.

– По? Эдгар Аллан По? Этого не может быть!

Он усмехнулся и не стал меня убеждать. Он сидел напротив меня. Его присутствие удостоверяли мои чувства. Часы на моей руке подтверждали, что время не стояло на месте и секунды текли, превращаясь в минуты, обновляя всегда куда-то спешащее бытие. Он сидел с таким видом, словно у него не было никаких дел и забот ни в настоящем, ни в прошлом, ни в будущем и он был освобожден от всех обязанностей, свойственных человеку.

Прошел час, а он все сидел. О чем он говорил со мной? Почти ни о чем. Сделал два или три каких-то незначительных замечания, относящихся к трезвой обыденности электрического света.

– Я предпочитаю колеблющийся свет свечей, - сказал он.
– В вашем мире невозможен ни Рембрандт, ни Бетховен. Слишком все отчетливо… И я тоже здесь невозможен: здесь, в вашем мире, нет теней.

– А в вашем?
– спросил я.

Он оставил мой вопрос без ответа. После паузы, длившейся слишком долго, он прочел отрывок из своего стихотворения "Улялюм":

Разговор наш был грустный и серый,

Вялых мыслей шуршал хоровод,

Тусклых мыслей шуршал хоровод…*

– Разве мы говорим?
– спросил я.
– О чем?

– Почти нет, - ответил он.
– Все же между нами столетие, Дадлин.

– Но вы здесь, - сказал я.
– Я могу дотронуться до вас рукой.

– Не нужно, - отстранил он мою руку.

– Надеюсь, вы все же не призрак?

– Я слишком толст и вульгарен для призрака. Не правда ли?
– Сказав это, он достал носовой платок из кармана и провел им по лицу, словно стирая грим.

И в то же мгновение он снова превратился в Джонса, превратился при электрическом свете, у меня на глазах, не погружаясь в сумрак. На вульгарном лице играла самодовольная улыбка.

– По-видимому, все-таки грим, - сказал я.

– А может, талант?
– спросил он.

– Талант, талант… Все твердят это слово, и, в сущности, никто толком не знает, что это такое.

– Таланту нужны тени, сумрак, как Рембрандту. Ну, как я сыграл?

Я промолчал. Если это только не было шарлатанским трюком или обманом чувств, передо мной сидел гений.