Чтение онлайн

И уже вместе с ним мы подходим к женщине. Она кладет рулон на стол, глядит на свои руки - чисты ли?
– здоровается. Ей едва ли больше двадцати четырех лет. Красива она удивительно.

Дело не только в правильности и изяществе черт лица и темно-каштановом цвете волос - моем любимом цвете. Просто я как-то мгновенно понял ее и восхитился ею, как человеком гордым и в то же время беззащитным изза доверчивости и мягкости характера. Она, конечно же, из тех людей, которых с детства задергали воспитанием. Выработали умение держаться, развили чувство самоконтроля и вдобавок привили устойчивую неуверенность в себе, которую на Западе называют комплексом неполноценности, а у нас - застенчивостью молодого специалиста. Я всегда сочувствовал таким людям.

– Галина Тебелева, - излишне громко говорит Острогорский.
– Инженер-программист!

Женщина вздрагивает и распрямляется. Смущенная улыбка делает ее еще красивее. Я ловлю на себе испытующий взгляд Острогорского. Он словно проверяет, какое впечатление произвела на меня Тебелева.

Затем мы подходим к сотруднику, который склонился над столом. Поглядывая на бумажку со схемой, он вставляет шпильки в отверстия квадратных пластин, разложенных на столе. Я понимаю: он готовит для машины новую программу вычислений.

– Пуримов, - говорит Острогорский, - Новомир Алексеевич.

В его голосе снисходительность.

С минуту мы смотрим на Пуримова - на его исхудалое сосредоточенное лицо, на седоватые, будто пыльные волосы, на мятый халат в пятнах ржавчины.

"Лаборант, - думаю, - пожизненный старший лаборант, убежденный, что пройдет еще два-три месяца (или дня), он отложит все неважные дела, которые выполняет по приказанию, займется самой высокой теорией и перевернет мир. И потому сегодня он ни в коем случае не должен терять время, отрываться от своей лаборантской работы. Даже вот сейчас, когда к нему подошло начальство".

Я оглядываюсь на Тебелеву. Она по-прежнему стоит возле печатающего устройства и улыбается.

"Коллектив самый обычный", - решаю я, с трудом перебарывая желание еще раз посмотреть на Тебелеву.

Следующая комната, куда мы приходим, невелика, стены расписаны красными, желтыми и черными треугольниками; в углу, слева от входа, над батареей парового отопления, квадратная клетка с большим попугаем на жердочке; три письменных стола, заваленных книгами, научными журналами, кипами перетянутых резинками библиографических карточек.

В комнате двое.

Длинный большеротый вихрастый парень в сером костюме сидит на столе, положив ногу на ногу. Женщина в белом халате очень смуглая, черноволосая, лет тридцати - стоит, прильнув Щекой к оконному стеклу. Когда мы входим, никто из них не меняет позы. Я догадываюсь, что здесь меня тоже ждали и по-своему приготовились к встрече.

– Теоретики, - говорит Кирилл Петрович.
– "Здравствуй" у них не дождешься.
– Он кивает в сторону женщины.
– Вера Мильтоновна Карцевадзе…

Женщина отрывается от окна, протягивает мне руку.

– Никита Аникеевич Вента, - продолжает Кирилл Петрович. Я оборачиваюсь к парню, поклоном здороваюсь с ним. В ответ он изгибается на своем столе. На лице его подчеркнутая серьезность.

– Они высказывают бредовые идеи, - говорит Кирилл Петрович, - группа Острогорского эти идеи обсчитывает. Ну а мы с Кастромовым потом хватаемся за головы.

– А мы не хватаемся?
– певуче спрашивает Вера Карцевадзе.

– Хватаетесь, если у вас растрепалась прическа, - отвечает Кирилл Петрович добродушно-ворчливым тоном и вдруг озабоченно оглядывается.
– Но где же Гордич? Мы договаривались: сегодня быть всем!

– Гордич нонче в архиве, - отвечает Вента, глядя на меня.
– Они опьять (он так и сказал: не "опять", а "опьять") замахиваются на устои гидродинамики…

"Гидродинамика - наука наук", - скрипит попугай.

– Теоретики - странный народ, - говорит Кирилл Петрович уже в коридоре.
– Только весьма молодые, житейски неопытные люди могут мыслить теоретически по-настоящему нескованно. И потому их всегда приходится принимать такими, какие они есть. Попытки воспитать, конечно, удаются. Работать становится легче, они дисциплинируются, но - увы!
– частенько при этом теряют и счастливую способность мыслить не по шаблонам. Очень сложно администрировать!
– заканчивает он с извиняющейся улыбкой.

Я отвечаю, что уже встречался с такими людьми, и вновь думаю о Галине Тебелевой: как хорошо, что она работает под началом этого Кирилла Петровича!

Тем временем мы входим в такой же обширный зал, как и тот, где были недавно. В нем тоже счетная машина. Возле пульта стоят три человека: сухощавый с резкими чертами лица мужчина лет пятидесяти и две молодые женщины: одна - рыженькая и веснушчатая, другая - высокая, темноглазая и темноволосая. Женщины переговариваются. Мужчина поочередно поглядывает на них. Из-за гула машины голосов нам не слышно.

Мы подходим. Разговор прерывается. Все трое улыбаются нам.

– Группа контроля, - говорит Кирилл Петрович.
– Елена Константиновна Речкина…

Рыженькая женщина подает мне руку.

– Рада Григорьевна Саблина… Руководитель группы - Антар Моисеевич Кастромов… И вы не смотрите, что эти дамы улыбаются, - продолжает Кирилл Петрович.
– На самом деле они народ очень въедливый. Так, впрочем, и должно быть: группа контроля!

– Покой нам только снится, - говорит Саблина.

И как подводит итог: в зале становится вдруг совершенно тихо. Лишь через мгновение я соображаю, что Саблина тут ни при чем. Просто вычисление закончилось, и машина остановилась.

Мы выходим в коридор.

– Осталось еще познакомить вас с Ириной Валентиновной Гордич, - говорит Кирилл Петрович.

– С Ириной Валентиновной?

Я почему-то думал, что Гордич - мужчина.

– Да, - отвечает Кирилл Петрович.
– И между прочим, заметьте себе: Острогорский и Гордич - единственная родственная пара в нашей лаборатории. Они муж и жена.

Я пожимаю плечами: мало ли родственных пар работает в лабораториях?

Кирилл Петрович толкает дверь с табличкой "Архив" и пропускает меня вперед.

Длинную узкую комнату с пунктиром ламп дневного света вдоль всего потолка занимают стеллажи с папками и письменные столы. За, одним из этих столов (на нем лежит листок бумаги и ничего больше нет) с карандашом в руке сидит женщина лет сорока, невысокая, в ярко-красном платье.

Когда мы подходим, она встает и смотрит на нас, быстро мигая, словно только что вышла из темноты на яркий свет.

– Ирина Валентиновна Гордич, - произносит Кирилл Петрович торжественно, - или просто Ирина, как она просит себя называть. Наш главный теоретик и верховный неподкупный судья. И вообще чудеснейший человек. Не хмурьтесь, Ирина. Я знаю, вы не любите комплиментов. Но в моем возрасте их говорят с абсолютнейшим бескорыстием. Это единственное преимущество старости!